52

Слова вышли фальшивыми, но никто не заметил. Все были заняты обсуждением деталей будущего торжества. А я сидела, сжимая веер, и думала, что порой невмешательство — единственный выход.

Александра уже больна. Она умрет при любом раскладе. Но у нее есть целый год, чтобы побыть счастливой.

Я опустила глаза, чтобы никто не увидел в них слез.

— Мари, ты бледна, — шепнула тетушка.

— Устала, — ответила я. — Слишком много впечатлений.

Тетушка кивнула, не задавая лишних вопросов.

Наконец, объявили третий танец. Музыка заиграла, пары закружились, а я сделала вид, что поправляю кружево на рукаве.

— Тетушка, — шепнула, наклоняясь к Елизавете Ивановне. — Мне нужно выйти.

Она взглянула на меня с легкой тревогой.

— Что-то не так?

— Все хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто... нужно в уборную.

Тетушка кивнула, отпуская. Я поднялась, извинилась перед соседями и направилась к выходу. Дуняша тенью последовала за мной.

Я не торопилась. Шла, высматривая толпу, с которой можно будет смешаться. И мне повезло — в зал как раз входила группа офицеров. Дуняша замешкалась, пропуская их. А я проскользнула между молодых, улыбающихся мужчин, любезно расступившихся передо мной, нырнула за угол, прижалась к стене и замерла, боясь выдохнуть.

Моя надсмотрщица пробежала мимо, не заметив. На секунду замерла на перекрестке коридоров, повертела головой и пошла дальше, в сторону уборных.

Я же свернула в боковую галерею, потом еще раз. Шла, не задумываясь, доверившись памяти тела.

В этой части дворца было тихо. Только редкие лакеи сновали с подносами мимо меня. Еще парочка поворотов, лестница — и вот уже передо мной чуть приоткрытая дверь в оранжерею.

Я вошла.

Внутри царил полумрак. Луна светила сквозь высокие окна, и в этом свете листья пальм отбрасывали на стены причудливые тени. Где-то капала вода. Монотонно, успокаивающе.

Станислав стоял у окна, спиной ко мне. Услышав шаги, обернулся.

— Я боялся, что вы не придете, — сказал едва слышно.

— Я тоже боялась...

Я замерла, не дойдя двух шагов. Наши взгляды пересеклись, и Станислав подался ко мне, всматриваясь так жадно, будто хотел насытиться моим видом.

— Как вы? — спросила я севшим голосом.

— Жив, — усмехнулся он. — А вы?

— Тоже.

Коротко. Без лишних слов. Мы оба знали, что эти месяцы были адом. И оба понимали, что говорить об этом не нужно.

Он сократил расстояние между нами. Со сдержанной ревностью внезапно обнял, привлек к себе и застыл. Я чувствовала его напряженные мышцы и то, как безумно колотится сердце. И даже то, как он сглотнул, прежде чем сказать:

— Я подал рапорт об отставке. Моя миссия закончена. Теперь мой долг — только перед вами, если вы позволите.

Я ахнула, не скрывая своего потрясения. Он, человек, для которого Отечество было превыше всего, поставил меня выше службы.

— Станислав...

— Нет, дайте договорить, — перебил он. — Я не могу представить будущего, в котором вас нет со мной. Поэтому сделаю все, что в законах и вне их, чтобы мы были вместе.

— Я тоже не могу представить будущего без вас, — призналась, глядя в его глаза.

— И я буду ждать. Сколько понадобится.

Он кивнул. Не улыбнулся, но его лицо стало мягче, ушли жесткие складки у рта.

В коридоре послышались шаги.

— Возвращайтесь, — сказал он, отпуская меня. Его руки упали вдоль тела. — Нельзя, чтобы вас хватились.

Привстав на цыпочки, я быстро клюнула его в плотно сжатые губы. Они оказались горячими и сухими. Станислав рвано выдохнул, стиснул меня, вдавливая в свое тело, на долю мгновения углубил поцелуй и — оттолкнул с тихим, мучительным стоном.

Я, не оглядываясь, бросилась к выходу. Но в дверях обернулась.

Его уже не было у окна. Он исчез так же бесшумно, как появился.

В коридоре я глубоко вдохнула, приводя растрепанные чувства в порядок, поправила складки на платье и не спеша двинулась обратно к гостиной.

Вернувшись на свое место, я намеренно не смотрела в сторону Дуняши. Хотя и отметила, что та стоит у стены, хмуря брови.

— Долго же ты, Мари, — проворчала тетушка, тоже косясь в ее сторону.

— Задержалась, — ответила я и прикрыла веером торжествующую улыбку.

Вечер продолжался. Играла музыка, один танец сменял другой, пары кружились. Я смотрела на них, но не видела. В голове продолжал звучать голос Станислава: «Я сделаю все, что в законах и вне их, чтобы мы были вместе».

А на губах все еще чувствовался вкус поцелуя — быстрого, жадного и запретного.

Домой мы вернулись глубокой ночью. Как только камеристка сняла с меня платье, обтерла губкой и подала рубашку, я отпустила Груню, легла в постель и долго смотрела в темноту над собой.

Сон не шел. Раз за разом в памяти прокручивались слова Станислава. Обжигающие прикосновения его рук. Его взгляд. Его губы.

Уснула я, только когда уже стало светать, а проснулась от настойчивого стука в дверь.

— Княгинюшка! — услышала взволнованный голос Груни. — Тут вам письмо, говорят, больно важное, с печатью!

— Неси, — зевнула я, садясь на кровати.

Вместе с Груней вошел лакей. В руках он держал серебряный поднос, а на подносе белел конверт из плотной бумаги, запечатанный малиновым сургучом.

— Откуда? — спросила я, разглядывая четкий оттиск.

В центре — православный крест, вокруг него — веточки то ли малины, то ли ежевики. По кругу шли строгие буквы, без завитков: «Св. Пр. Синод».

— Из Синода, ваше сиятельство, — лакей поклонился и вышел.

Я перевернула конверт, чувствуя, как шершавый сургуч царапает пальцы. Печать хрустнула сухо, как ветка, и сердце ухнуло вниз.

«По делу о расторжении брака княгини Марии Ивановны Барятинской с князем Михаилом Сергеевичем Барятинским...» — скупые казенные строчки запрыгали перед глазами. В висках застучало.

Я пыталась вникнуть в написанное, но смысл ускользал, только короткие фразы как пули врезались в мозг: принято к производству... назначено слушание... публичное покаяние...

Похоже, Мишель уже дал согласие на развод, но представил себя оскорбленным мужем, чья жена сбежала с любовником и опозорила его имя. Теперь Синод требует от меня признания вины в нарушении супружеского долга.

— Что там, душечка?

Голос тетушки прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула и едва не выронила бумагу. Даже не заметила, когда она успела войти.

Я молча передала ей письмо.

Елизавета Ивановна пробежалась по строчкам. Затем воскликнула со смесью ужаса и восторга:

— Приняли! Машенька, счастье-то какое! Только… что значит «публичное покаяние»? Ты не должна ни в чем каяться! Это он тебе изменял!

— Что позволено Юпитеру… — вспомнила я древнюю поговорку.

— Это муженек твой, что ли, Юпитер? — тетушка уперла руки в бока. — Петух он гамбургский, вот он кто! Не будешь ты ни в чем каяться, нет на тебе вины. Садись сейчас же, пиши прошение на имя императора. Я подниму свои связи. Мы будем жаловаться! Искать защитников!

Но я остановила ее, покачав головой:

— Не надо. Если это единственный способ добиться развода — я готова покаяться в чем угодно.

Она осеклась и глянула на меня как на душевно больную — одновременно и с болью, и с жалостью.

— Машенька, ты в своем уме? Хоть понимаешь, какими будут последствия? Тебя могут выслать из Петербурга! Неверных жен общество не любит!

Я улыбнулась:

— Не страшно, тетушка, поверьте! Все что угодно, лишь бы подальше от Мишеля!

Тетушка покачала головой, вздохнула, еще раз перечла письмо и сказала строго:

— Вот что, есть у меня давняя приятельница, ее сестрица замужем за оберпрокурором Синода… Навещу-ка я ее и постараюсь разузнать, что там на самом деле происходит. А ты, Маша, дома посиди. Сюда обалдуи эти никого не пустят, да и некуда тебе пока ездить…

Я не возражала.

Мне казалось — еще чуть чуть и сердце вылетит из груди и запоет как птица. Подумаешь, написать покаянное письмо и постоять с потупленными глазами где-нибудь перед десятком старых чиновников! Выдержу! Главное, что я стану свободной от Барятинского и… возможно сумею связать свою судьбу с Мещерским!