53

Груня радовалась моему хорошему настроению — подала новенькое домашнее платье, уложила волосы в пышные косы, прикрыла их чепчиком. Дуняша с ледяным выражением на лице принесла чаю и даже присела в книксене.

Я провела день так, как мне хотелось. Перебирала книги в маленькой домашней библиотеке тетушки, любовалась цветами в альбомах, изучала образцы вышивки в настоящих «альбомах рукоделия для молодой хозяйки». После обеда села за клавесин и отпустила тело, надеясь, что Мари сумеет что-нибудь исполнить. Как ни удивительно — сработало. Я какое-то время просто перебирала непривычно шероховатые клавиши старинного инструмента, вслушиваясь в мягкие тона шелковых струн, по которым били бархатные молоточки.

Увы, эйфория длилась недолго.

Ближе к вечеру вернулась встревоженная тетушка. Я вышла ее встречать и неприятно удивилась — Елизавета Ивановна осунулась и выглядела старше.

— Машенька, ангел мой, — сказала она, отдавая лакею перчатки, бархатную сумку и вычурную шляпу. — Я поднимусь к себе, умоюсь, капли приму. А ты распорядись, чтобы чаю подали погорячее, да с ромашкой и мятой.

Я поспешила на кухню. Конечно, не принято гостям хозяйничать в доме, но коли сама хозяйка попросила — ничего страшного. Слуги любили Елизавету Ивановну и ждали, так что самовар уже стоял на пороге, сыто побуркивая кипятком. Кухарка тотчас принялась ставить на широкий поднос «парочку» — чайник с кипятком и чайник с заваркой, молочник, розетку с медом, розетку с маслом, плетенку с теплыми еще изюмными булочками, блюдце с ломтиками холодной говядины, соленые огурчики, хлеб. Кажется, «чай» в этом доме понимали как «легкий ужин».

Лакей отнес поднос в гостиную, расправил плед на кресле, подкинул дров, поправил экран.

Тетушка спустилась стремительно, благоухая анисовыми каплями. Села в кресло и попросила:

— Машенька, налей мне чаю, руки дрожат.

Я поспешила выполнить просьбу, добавила ложечку меда, как любила Елизавета Ивановна, и уставилась на пожилую даму в ожидании.

— Побывала я у Екатерины Саввишны, — вздохнула тетя. — Удалось поговорить с ней без прикрас. Нельзя тебе, Машенька, вину на себя брать. Никак нельзя.

Я успела налить себе чаю, но тут же поставила чашку на стол — так задрожали руки.

— По указу Синода тот, кто возьмет вину на себя, в новый брак вступать не имеет права, — почти прошептала Елизавета Ивановна. — Семь лет.

Я вздрогнула. Помнила, что «просто жить вдвоем» в это время нельзя — запишут в неприличные женщины, и рухнет не только репутация самой Мари, но и ее семьи. Мещерский, конечно, мог бы презреть условности, увезти меня в глушь, но вспомним Анну Каренину. Ничем хорошим это не кончится.

— А самое страшное, — продолжала тетушка, нагоняя почти инфернальный ужас, — три года до причастия не допустят. Три года, голубка моя.

Тут меня слегка отпустило. В своем времени я и в церковь-то не ходила. Что мне этот запрет? Но здесь — это тоже удар по репутации, хоть не смертельный. Выдержу.

На всякий случай я спрятала лицо в ладонях, чтобы тетушка не заметила моего облегчения. Однако оно было недолгим. Грудь сдавило от всколыхнувшейся злости.

Мишель — настоящий мерзавец. Обтяпал все так, чтобы выставить жену изменницей, а сам наверняка женится, как только получит бумаги из Синода.

Я подняла голову, не скрывая злых слез.

Тетушка мрачно кивнула:

— Екатерина Саввишна сказала, что на самом деле письмом этим тебя запугать хотят. Мишель писца подкупил. Она даже почерк узнала, пообещала через мужа на нерадивого юнца пожаловаться.

Мне было плевать, кого подкупил Мишель. Но если бы не тетушка, я сама шагнула бы в ловушку.

— Император о прошении твоем знает, но молчит. И до последнего не вмешается, если все пойдет так, как ему угодно.

А ведь и то верно. Знать бы еще, что именно «ему угодно».

В нашу единственную встречу самодержец ни разу не спросил, хочу ли я развода, хотя наверняка знал об этом. Наоборот, говорил со мной так, словно я была виноватой — я сбежала от мужа, не обратилась за помощью в посольство, путешествовала в обществе другого мужчины.

Впрочем, чему я вообще удивляюсь? Во все времена мужская измена считалась лишь шалостью. А женская — преступлением, за которое побивали камнями.

— Если признаешь вину — все на тебя свалят, Машенька, — продолжала тетушка, забыв про чай. — А так... пока заседания не было, заявление твое только пришло и передано обер-прокурору на расследование. Он мужчина солидный, бегать, как мальчишка, не будет, но расследование проведет. Навестит всех знакомых, сплетни и слухи соберет...

Я сцепила руки на коленях, потому что отчаянно хотелось грохнуть кулаком по столу.

— Тетя! — процедила я, чудом удерживая рвущиеся непотребства. — Вы сами видели: Мишель повсюду появляется с дамами, а меня называет изменницей. Но верят ему, а не мне! Как я могу доказать, что на самом деле произошло в Неаполе? Одних моих слов недостаточно!

— Машенька, — укоризненно сказала Елизавета Ивановна, — так ведь Неаполь не пустыня, чай, и в этом городишке люди живут. Ты вот мне от Анны Гавриловны привет передавала. Она женщина почтенная, напиши ей, попроси рекомендации для Синода. Еще кого из знакомых припомни, да и напиши. Чем больше бумаг, тем больше аргументов.

Я замерла, переваривая информацию.

— Тетушка, да вы ангел!

Графиня Шиловская знает всю ситуацию изнутри, она была рядом и сама помогала мне бежать. А еще Долли Фикельмон и ее супруг — они тоже были свидетелями. И все остальные, кто был на приеме. Можно узнать их имена и написать.

Елизавета Ивановна тотчас уловила перемену моего настроения.

— А еще можно у статс-дамы Белоглазовой рекомендации попросить, и у баронессы Менгден... — подсказала она. — Ты все же при дворе служила, там наверняка характеристики остались, и записи в камер-фурьерских журналах.

Я воспряла духом. Даже вскочила и провальсировала несколько шагов, напевая один из мотивов, застрявших в голове с музыкального вечера.

Остаток дня мы составляли список — кому написать, как обратиться, о чем попросить. На всякий случай нашли в тетушкином секретере потрепанный том «Письмовника», чтобы я не запуталась в позабытых «сиятельствах», «светлостях» и «высокоблагородиях».

А утром, вооружившись пучком перьев, запасом чернил и стопкой почтовой бумаги, я села писать просьбы ко всем, кто хоть немного знал Марию Березину или княгиню Барятинскую. Могла бы остаться у себя, но писем было неприлично много, так что я обосновалась в библиотеке — мрачноватой комнате, уставленной по кругу шкафами.

Писала несколько часов, прерываясь на короткие прогулки до окна и обратно, горячий чай и попытки отмыть испачканные чернилами пальцы.

К вечеру в голове изрядно шумело. Я сидела, уронив руки на стол, смотрела на гору исписанной бумаги и думала, не напрасны ли эти мои труды?

Еще день назад я строила планы, мечтала о встрече с любимым, о скромном будущем с ним где-нибудь в дальней губернии. А теперь — нижайше прошу малознакомых людей дать мне рекомендации. И ведь не ради себя. Ради близких Мари, чтобы они из-за меня не стали изгоями.

Вечером тетушка выманила меня из библиотеки, пообещав тройную уху с пирожками. Я вышла и узнала, что за письма взялась не только я — Елизавета Ивановна тоже весь день писала своим подругам, а еще передала записочку матушке и брату с просьбой поддержать меня и попросить рекомендательных писем у кого сумеют.

— Сашенька пообещал даже у цесаревича записку для Синода вымолить. Александр Николаевич, конечно, строг, но вдруг снизойдет? Весомый камушек на весы правосудия.

Я только вздохнула.

Цесаревич и так помог мне, публично осудив Мишеля и заставив его оплатить мой гардероб. На большее я не рассчитывала. Зато своими словами тетя напомнила мне еще одну возможность — написать герцогине Лейхтенбергской. Вряд ли обер-прокурор прислушается к ее мнению, а вот отец-император может смягчиться.

И все же я немного лукавила, убеждая себя, что пекусь исключительно о репутации близких. Было еще кое-что. То, в чем я не хотела себе признаваться, — отношение Станислава. Какими глазами он будет смотреть на меня, если я повинюсь в изменах? Как представит своей семье?

Я потрясла головой, отгоняя эту мысль. Не получит Синод моего покаяния! Буду бороться.

После действительно изумительной ухи с пирожками-расстегаями я вернулась в библиотеку и села за новое письмо.