54

Дни до заседания Синодальной комиссии тянулись мучительно долго. Просыпаясь, я пила чай, перебирала книги в библиотеке, садилась за клавесин, пыталась гулять в крохотном садике, спрятанном в кольце стен тетушкиного дома.

Но ничего не помогало. Мысли крутились вокруг одного и того же вопроса, застревая, как игла в заевшей пластинке. Поверят ли мне?

Я металась по комнатам, не знала, куда себя деть. Ходила из угла в угол, падала в кресло, вскакивала, снова металась, как загнанный зверь. Даже вышивание, которое всегда успокаивало, валилось из рук — нитки путались, игла впивалась в палец, и я с досадой отбрасывала пяльцы.

Визиты любых благородных особ, кроме членов императорской семьи, были запрещены. Тетушке пришлось отговариваться внезапным ремонтом, чтобы не принимать близких подруг. На деле же ее собственные мужики белили печи, подкрашивали рамы, натирали полы и мебель.

Правда, кое-где все же сменили обивку, занавески и ковры, но все это делалось хитрым образом — новые предметы обстановки покупались в самую парадную гостиную, а то, что там было, переместилось частично в будуар, частично в прихожую.

Каждый день часа в два после полудня Елизавета Ивановна уезжала с визитами и возвращалась только к ужину, с долей раздражения снимая перчатки и бросая их на столик в прихожей. Уже по этому жесту я понимала — ничего хорошего обо мне в гостиных не говорят.

— Мишель не унимается, — призналась она однажды, тяжело опускаясь в кресло.

— Распускает слухи, что в Неаполе у тебя были приступы безумия и слуги могут это подтвердить. Мол, весь дом видел, как ты разнесла спальню перед побегом. И бежала от законного мужа с любовником.

В руках что-то хрустнуло. Это был веер, который я сжала так, что пластинки из слоновой кости треснули пополам. Жаль, что это не глотка Мишеля.

— Но есть и хорошие новости, — продолжила тетушка, выдохнув и проведя рукой по лицу, будто убирая усталость. — Графиня Шиповская обещает свою поддержку. Она прислала рекомендательное письмо для тебя.

Я выдохнула с долей облегчения — меня все же не забыли!

— Долли Фикельмон тоже написала, — продолжила Елизавета Ивановна, — очень ласковое письмо, без оглядки на сплетни. Твои знакомые и друзья помнят тебя, Мари. Помнят и готовы подтвердить все, что случилось в Неаполе.

Она кивнула на поднос со свежей почтой, который как раз внес лакей.

Я разворачивала письма дрожащими пальцами. Строчки прыгали перед глазами, но я упорно перечитала каждое по два раза. Знакомые имена. Люди, которые видели меня во время покушения. Которые знали, что я не сумасшедшая.

— А герцогиня? — спросила я, опустив взгляд.

Тетушка протянула письмо, которое лежало не на подносе, а у нее в рукаве. Плотный конверт с гербом, запечатанный синим сургучом с тонкой полоской канители.

— Вот. Просила лично тебе передать.

«Мари, я всегда на твоей стороне. Мое письмо уже отправлено в Синод. М.»

Две строчки. Ни слова больше.

Прижав бумагу к груди, я почувствовала, как комок в горле начинает медленно таять. Еще один шаг. Еще одна защита. Мои шансы стать свободной без обвинения в измене и публичного покаяния понемногу росли.

За день до слушания я сидела в библиотеке, перебирая бумаги — письма, копии прошений, справки, — когда в гостиной раздались голоса. Груня вбежала с округлившимися глазами:

— Княгинюшка, там маменька ваша пожаловали!

Княгиня Березина стояла в прихожей, снимая перчатки. Лицо ее было бледным, но глаза горели решимостью.

— Завтра я еду с тобой, Мари, — сказала она, не здороваясь. — Не отговаривай.

— Маменька, зачем? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Она порывисто обняла меня.

— Затем, что одна ты туда не пойдешь. Эти чиновники... Мы с Елизаветой Ивановной уже все обсудили. Я буду в карете. Или в приемной. Но я буду рядом.

Тетушка, стоявшая в дверях, кивнула, подтверждая и одобряя решение невестки:

— Вместе легче, Машенька.

Я не стала спорить. Только сжала маменькины пальцы и прошептала:

— Спасибо.

Утром в день заседания княгиня Березина была уже в гостиной, когда я спустилась. Одетая в строгое темное платье, с легкой вуалью на шляпе, она выглядела так, будто сама собиралась на битву.

— Ты готова? — спросила маменька.

— Нет, — честно ответила я.

— Это ничего, — она сжала мою руку. — Главное — не молчи. Говори то, что знаешь. Правда на твоей стороне. И да поможет нам Бог!

Погода была под стать моему настроению. Дождь стеной падал на мостовую, бурля и тут же сливаясь в грязные реки. Фонари чадили и медленно гасли, озаряя серые улицы тусклым желтым светом.

Мы втроем — я, маменька и тетушка — сели в карету, зябко кутаясь в накидки из тонкого сукна, расшитые шнурами и отделанные рюшами по последней моде.

Дуняша молча уселась рядом со мной и тут же опустила взгляд на носки своих туфель. А Груне места уже не хватило. Она осталась стоять у крыльца, шмыгая носом и провожая нас мокрым взглядом.

Я и сама с удовольствием бы разревелась. Но маменька будто заметила что-то, погладила мою руку. Ее ладонь была сухой и горячей.

— Держись, Мари, — шепнула она, едва экипаж тронулся с места. — Это последнее испытание.

Я даже не пыталась улыбнуться. Просто молча кивнула.

Здание Синода оказалось мрачной каменной громадой, придавившей меня одним своим видом. Когда карета остановилась у массивных ворот, дежурный фельдфебель крикнул:

— Кто такие?

— Княгиня Барятинская! — ответил кучер, и нас пропустили.

Я вышла, чувствуя, как дрожат колени. Маменька и тетушка последовали за мной, Дуняша шла в отдалении, как неизменная тень.

С замирающим сердцем я шагнула внутрь здания.

Здесь, как и в Третьем Отделении, все пропиталось безликим казенным запахом, от которого у меня темнело в глазах. У входа стоял чиновник в мундире четырнадцатого класса. Увидев нас, он молча поклонился и показал следовать за ним.

Мы шли по гулким коридорам с одинаковыми двустворчатыми дверями из темного дерева, пока он не замер у одной из них и не приоткрыл створку, сделав приглашающий жест:

— Сюда, ваше сиятельство. Вас уже ждут. А вам, сударыни, придется остаться здесь, — добавил он, останавливая мою группу поддержки.

Я, уже шагнувшая через порог, замерла и растерянно оглянулась. Неужели в такую минуту мне придется остаться одной?

Вздохнув, маменька привлекла меня к себе, порывисто обняла и перекрестила:

— Иди, Мари. Мы будем ждать здесь и молиться. Все время, пока ты там.

Тетушка тоже меня обняла, похлопала по спине.

— Держись, голубушка, Господь с тобой.

Мне пришлось сжать зубы, чтобы сдержать подступившие слезы. В миг, когда я должна быть очень сильной, когда решается моя судьба, внутри что-то вдруг надломилось. И все, чего я хотела сейчас, — это закутаться в плед и расплакаться.

Зато Дуняшу в зал пропустили без слов. Я даже не удивилась. Лишь заметила, как она протянула чиновнику ладонь, в которой лежал овальный жетон — знак агента Третьего отделения.

Видимо, у нее приказ следовать за мной до конца. Чтобы даже здесь, принимая последний удар, я лишнего не болтала. Или чтобы она в нужный момент заставила меня замолчать.