55

В зале заседаний было холодно и серо. Высокие окна пропускали мало света — лампы в бронзовых канделябрах горели еще до полудня.

Вдоль стен стояли стулья, обитые темным сукном, в центре — длинный стол, покрытый зеленым бархатом. За столом сидели чиновники. Все в мундирах, при орденах, с серьезными, непроницаемыми лицами. Обер-прокурор — грузный мужчина с седой бородой и напряженным, давящим взглядом — медленно перебирал бумаги, шевеля губами, будто считал про себя.

Мишель не пришел. Вместо него кресло ответчика занимал поверенный, тощий тип в штатском сюртуке с блестящими обшлагами. Слегка рябое, с острой рыжеватой бородкой лицо делало этого человека похожим на любопытную птицу — дрозда или скворца. Он сидел на стуле полубоком, сложив руки на коленях, и делал вид, что не смотрит на меня. Но я заметила, как он покосился, услышав мои шаги, и сразу отвел глаза.

Я поклонилась, поздоровалась с обер-прокурором, едва выдавив слова из пересохшего горла, расправила юбки и заняла указанный стул.

Дуняша осталась стоять за спиной, но я затылком ощущала ее пристальный, предупреждающий взгляд.

Этот взгляд не давал впасть в истерику.

Я даже почувствовала к Дуняше некую благодарность. Собравшись с мыслями, заставила себя думать о тетушке и о маменьке, которые остались снаружи. Вспомнила, что они сейчас молятся за меня, и сама беззвучно шепнула:

— Господи, помоги!

Слушание началось.

— Княгиня Барятинская, — заговорил обер-прокурор, глядя на меня сквозь стекла очков. — Дело о расторжении вашего брака рассматривается с учетом всех представленных документов.

Перед ним на столе лежали бумаги. Он начал перебирать их, поднося к глазам и откладывая:

— Рекомендательное письмо от графини Шиловской. Следующее — от госпожи Фикельмон. Еще одно — от статс-дамы Белоглазовой. От баронессы Менгден. От великой княгини Марии Николаевны. От цесаревича Александра Николаевича.

Перечисляя, он кидал на меня короткие взгляды. Я сидела неподвижно, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Каждое имя отзывалось в груди теплом. Каждая бумага ложилась на чашу весов, перевешивая ложь Мишеля.

Наконец обер-прокурор отложил документы и поднял голову:

— Скажите, княгиня, правда ли, что вы бежали от мужа?

— Правда, — голос прозвучал слишком звонко, взволнованно.

— Правда ли, что на вас покушались?

Я сделала паузу, чтобы взять себя в руки. Чиновники замерли вместе со мной.

— Правда.

На этот раз мой тон был холодным и четким, без лишних эмоций.

— И вы согласны подтвердить это на Библии?

— Да, — ответила я, глядя в глаза обер-прокурору. — Господь знает, я спасала свою жизнь. У вас на столе лежат бумаги, в которых все подробно описано.

Поверенный Мишеля заерзал на стуле, открыл рот, но обер-прокурор поднял руку, не глядя на него.

— Мы изучили все материалы, княгиня. Синодальная комиссия удаляется на совещание, — объявил он.

Чиновники поднялись, зашуршали бумагами, заскрипели стульями. Дверь за ними закрылась, и в зале повисла тишина — густая и плотная, как кисель.

Я тайком выдохнула и на секунду прикрыла глаза.

Оставшиеся в зале мужчины — секретари, семинаристы, мелкие чиновники — смотрели на меня по-разному. Одни — с откровенным любопытством, другие — с осуждением, а кто-то и с разочарованием. Судя по этим взглядам, они ожидали увидеть на месте ответчицы роковую красавицу в окружении воздыхателей или падшую женщину со следами безумия на лице. А пришла бледная моль в скромном темном платье. С глухим воротником, гладко зачесанными волосами и в шляпе с вуалью, я выглядела безлико — одна из сотен просительниц в любом государственном учреждении.

Время шло. Пять минут. Десять. Час...

Но ничего не менялось.

Я смотрела в окно, где ливень перешел в противный моросящий дождь, на стрелки часов, словно застывшие в одной позе, на постные лица чиновников... И мне казалось, что я здесь торчу уже целую вечность.

Где они? Что обсуждают? Как решат мою судьбу?

В конце концов один из секретарей заметил, что я тру замерзшие пальцы, и предложил мне чаю. Прыщавый семинарист принес слабенький настой с двумя кусочками пиленого сахара, и я благодарно обхватила ладонями жестяную кружку.

В памяти всплыл Станислав — его пальцы были такими же горячими, как эта кружка, когда сжимали мою руку в оранжерее. Вспомнился лунный свет сквозь высокие окна и голос — тихий, но твердый: «Я сделаю все, что в законах и вне их».

Он не стал бы разбрасываться словами, не такой человек. Я поймала себя на том, что сейчас, в эту минуту, безоглядно верю ему, хоть и не знаю, как далеко простираются его возможности.

Дверь открылась, заставляя меня вздрогнуть и вскинуть голову.

Чиновники вернулись. Я замерла, боясь выдохнуть. Обер-прокурор сел, поправил очки, взял в руки лист гербовой бумаги, откашлялся и зачитал:

— Синодальная комиссия в составе... — тут он долго и монотонно начал перечислять имена, фамилии и звания, так что я с трудом вытерпела, — постановила!

Горло сжалось. Сердце бухнуло в ребра, отдалось в висках тревожным набатом.

— Брак княгини Марии Ивановны Барятинской с князем Михаилом Викторовичем Барятинским считать расторгнутым, не препятствуя обоим вступать в новый союз. Признания вины от истицы не требуется.

Облегчение пробежало по телу морозной волной, превращая все мышцы в кисель. Я обмякла на стуле: свобода!

— Княгиня лишается титула, — продолжил чиновник, не поднимая глаз, — но сохраняет дворянство по рождению. Права на имущество мужа утрачены.

Я уже плохо понимала слова. В ушах звенело, перед глазами поплыли круги. Мозг цеплялся за единственное, что имело значение: свобода! Свобода!

Кажется, я даже всхлипнула. Но тут же опомнилась и закрыла рот платком. Выпрямилась, боясь отвести взгляд от бумаг в руках обер-прокурора. Боясь, что если немного расслаблюсь, то разревусь.

— Документы будут оформлены в течение недели, однако решение комиссии вступает в силу уже сейчас, — добавил обер-прокурор, закрывая папку. — Заявительница, представитель ответчика, можете быть свободны.

Я поднялась, опираясь на спинку стула. Ноги дрожали, но я заставила себя поклониться чиновникам, затем двинулась к выходу, где уже маячили фигуры тетушки и маменьки.

Краем глаза отметила Дуняшу, стоящую у стены. Она шагнула в мою сторону с совершенно безразличным выражением на лице. Просто женщина, проходящая мимо. А когда мы поравнялись, я услышала быстрый шепот:

— Известный господин желает вам скромного счастья вдалеке от светской суеты.

Глупое сердце мгновенно подпрыгнуло — Станислав! — но тут же упало.

Нет. Не Станислав. Он не стал бы называть себя «известным господином». И не стал бы передавать послания через Дуняшу.

Это Бенкендорф.

Скромное счастье. Вдалеке от столицы. Подальше от глаз.

Я обернулась, с запозданием осознавая смысл этих слов, но платье горничной уже растворилось в толпе.

— Что ж, — прошептала я в пустоту. — Я и сама не хочу здесь оставаться.