56

В коридоре я буквально упала в объятия родственниц. Позволив себе секундную слабость, прикрыла глаза и замерла, ощущая их теплые руки.

— Мари, — маменька погладила меня по щеке, — все позади. Ты справилась.

— Справилась? — хмыкнула я, отстраняясь. — Вы разве не слышали? Меня лишили титула и права на имущество мужа. Значит, на возвращение приданого можно не рассчитывать?

Березина вздохнула:

— Господь с ним, с этим приданым. Чай, мы не нищие, придумаем что-нибудь. А Мишель пусть подавится каждым твоим рублем.

— Верно, Машенька, — присоединилась к ней Елизавета Ивановна. — Не бери грех на душу, будь довольна тем, что имеешь. Жива, здорова, свободна.

Мои глаза округлились. Я не могла поверить ушам.

— Тетушка, и вы туда же? Я, конечно, довольна, что с меня сняли обвинения в измене и не наложили семилетнюю епитимию. Но Мишель, получается, тоже оправдан и не получит никакого наказания? Где справедливость?

— Среди людей нет справедливости, не ищи. Оставь ее Господу. Он все по местам расставит.

Я только головой покачала.

Вряд ли Господу есть дело до наших мелких дрязг. А вот то, что этот мир для мужчин и мужчины сделали его весьма удобным для себя, — я даже не сомневалась. И мне действительно повезло выйти из брака с Барятинским, всего лишь потеряв приданое.

Ладно, черт с ним, с этим приданым. Главное, я свободна.

— И вообще, — пробурчала я вслух, успокаивая себя, — от моего приданого давно ничего не осталось. Все ушло на изумруды для...

Тут я прикусила язык и воровато огляделась. Как бы кто не услышал.

Нас никто не задерживал. Мы вернулись в карету, где стало свободнее, так как Дуняша не последовала за нами. Похоже, ее обязанности при мне были закончены. Но последние слова «служанки» продолжали звучать в моей голове тревожным звоночком, напоминая, что так или иначе, а за мной всегда будут следить.

— Одно жаль, — вздохнула маменька с легкой досадой, — ты больше не княгиня. Просто Мария Березина.

— Просто Мария, — кивнула я и рассмеялась.

Смех был фальшивым, но этого, кажется, никто не заметил.

— Куда теперь? — спросила тетушка.

— Домой, — ответила я. — К чаю.

Маменька усмехнулась, тетушка пробурчала что-то, что пора бы уже об ужине думать, а не чаи распивать. А я смотрела в окно на проплывающие мимо серые дома, на мокрые мостовые, на редких прохожих, кутающихся в воротники. И чувствовала, как последнее напряжение тает.

Следующие дни до получения документов я провела в доме тетушки безвылазно, как и раньше. Писала благодарственные письма тем, кто мне помог, уведомляла о том, что я отныне не княгиня Барятинская, а снова Мари Березина.

В один из вечеров, когда я сидела, вытирая чернила с пальцев, в дверь кто-то тихо поскребся. Это могла быть только Груня.

— Входи.

Груня протиснулась в комнату, держа в руках сверток, перевязанный бечевкой. Лицо у нее было растерянное, будто она сама не знала, радоваться или бояться.

— Вам передали, княгинюшка... то есть барышня... — она смутилась, запнулась, поправилась. — Вам передали, барышня. Посыльный сказал: для госпожи Березиной.

— А не сказал, от кого?

— Нет, барышня.

Она протянула сверток и замерла, не зная, то ли уходить, то ли оставаться.

— Спасибо, Груня. Можешь идти.

Когда дверь закрылась, я настороженно повертела сверток в руках. Увесистый, еще и внутри что-то стучится о дерево.

Бечевка поддалась легко, я развязала узел, развернула плотную бумагу и... замерла.

У меня на коленях лежал портрет «Девушки с цветами в волосах». Точь-в-точь как тот, с которого все началось и который висел в спальне в Неаполе. Только маленький, в простой деревянной рамке. И взгляд... взгляд девушки был другим.

Я не могла понять, что именно изменилось. Та же девушка — пшеничные волосы, черные брови, тонкая шея. Те же черты. Но казалось, что это другая Мария.

Нахмурившись, я вгляделась внимательнее, стараясь поймать неуловимое различие. И вдруг поняла.

Это не Мари. Это я.

Художник не просто воссоздал по памяти старый портрет, он рисовал меня! Ту Мари, которой я стала, пройдя весь этот путь от Неаполя до Петербурга.

Боясь ошибиться, я перевернула портрет. С обратной стороны, подтверждая мою догадку, чернели строчки, выведенные знакомой твердой рукой: «1843. Петербург».

Не ошиблась!

А еще в свертке была шкатулка. Та самая, что осталась стоять на туалетном столике, когда я впопыхах бежала от мужа.

А еще в свертке была шкатулка. Та самая, что осталась стоять на туалетном столике, когда я впопыхах бежала от мужа.

В тот вечер я думала лишь о том, как спастись от Мишеля. Потому и бросила все, даже драгоценности. К тому же мне пришлось устроить разгром в спальне, но времени не было, я жутко боялась, что Мишель очнется и потребует «продолжения банкета».

Сейчас, глядя на шкатулку, я вспомнила, как смахнула все с туалетного столика — и баночки с притираниями, и флаконы с духами, и даже ее. Вспомнила, как она упала, раскрывшись, и все содержимое, позвякивая и блестя, рассыпалось по ковру.

Дрожащей рукой я откинула крышку.

Внутри, на потертом бархате, лежали знакомые украшения. И тот самый набор аквамаринов, которые Мари привезла в дом мужа в качестве приданого.

Не веря своим глазам, я просто несколько минут сидела, не двигаясь, и смотрела, как свет играет в идеальных гранях кристаллов. Мысли путались, наскaкивая друг на друга. Как? Откуда? У Барятинского внезапно проснулась совесть? Нет, невозможно, он давно ее потерял. Но как еще объяснить это чудо?

Ответ нашелся на дне шкатулки. Небольшая записка, сложенная в несколько раз, без конверта. Я развернула ее, почти не дыша.

«Это все, что пока удалось выкупить у князя. Но я не оставляю надежды. М.»

Коротко. Ни одного лишнего слова — в этом весь Станислав. Но я поднесла бумагу к губам и замерла, чувствуя, как ускоряется пульс.