8

Дорога обратно в пансион тянулась мучительно долго. Несмотря на кажущуюся расслабленность, я чувствовала, как с каждой минутой тревога сжимает мне горло всё туже.

В ногах, полная впечатлений, охала Груня.

Цавахиду сидела напротив, неподвижная и молчаливая. Время от времени я ощущала на себе её взгляды, а так как разговаривать у меня не было никакого желания, то я просто закрыла глаза и сделала вид, что дремлю. Она не посмела меня беспокоить.

Наконец экипаж въехал во двор пансиона и остановился. Я боялась, что гречанка поднимется в комнаты вместе со мной, мало ли какой у неё приказ. Но к моей тайной радости она сухо попрощалась, не выходя из кареты. Так что на крыльцо мы с Груней поднимались вдвоём. Однако я обратила внимание, как садовник, подрезавший кусты, проводил нас внимательным взглядом.

Ещё один шпион Оттона? Несомненно.

Приказав Груне заняться стиркой, я подождала, пока за ней закроется дверь. Затем выждала ещё несколько минут, прислушиваясь к звукам в коридоре, и только убедившись, что там никого нет, постучалась в комнату Станислава.

Он стоял у окна, наблюдая за улицей. По его осанке было видно, что он напряжён.

— Как хаммам? — спросил он тихо, не оборачиваясь. — Вам понравилось?

— Да, — выдохнула я, прислонившись к двери. — Но случилось кое-что непредвиденное. Вы должны знать: я встретила там свою сестру. Леониллу.

Он медленно повернулся. Его лицо стало совершенно непроницаемым.

— Княгиню Витгенштейн? А князь? Он тоже здесь?

— Этого я узнать не успела.

В трёх словах я описала нашу нежданную встречу, панику и разговор на французском. Говорила быстро, как будто от скорости рассказа зависела наша безопасность. Под конец, чуть не забыв, сказала и о свидании, назначенном этим вечером в Королевском саду.

По мере моего рассказа лицо Мещерского становилось всё суровее. Когда я закончила, он отвернулся к окну.

— Вам не следует встречаться с сестрой, — сказал он глухо. — Наше положение и без того шаткое. Знакомство польской помещицы с женой русского дипломата вызовет лишние вопросы у Оттона. Будет лучше, если вы сошлётесь на недомогание и останетесь здесь.

— В этом уже нет смысла, — я развела руками. — Цавахиду всё слышала. Она доложит королю в любом случае. Но мы ведь всё равно уходим на рассвете?

Он ответил кивком. И я продолжила, озвучивая то, о чём думала всю дорогу, пока ехала из хаммама:

— Ну, значит, большого вреда от нашей встречи не будет. Всё равно рано или поздно Оттон узнает правду, а может, и уже знает, кто мы на самом деле. Но мне обязательно нужно поговорить с Леониллой.

— Зачем? — он бросил на меня пронзительный взгляд.

— А вы не догадываетесь? Речь о моей репутации. Как долго Барятинский будет скрывать, что его жена не больна, а сбежала с другим мужчиной? Я должна хотя бы попытаться ей всё объяснить. Иначе мой позор ляжет и на неё тоже.

— Вы недооцениваете последствия.

— О нет, я как раз всё отлично оцениваю!

Обняв себя за плечи, чтобы хоть так сдержать охватившую меня дрожь, я начала мерить комнату нервными шагами. Слова полились сами собой. То, что копилось с момента, как я покинула спящего Мишеля в спальне и устроила там разгром, наконец-то прорвалось наружу:

— Если моя семья и Двор узнают версию князя, это будет конец для моей семьи. Карьера Березиных при Дворе будет закончена. Император не потерпит возле себя людей, чья родственница опозорила себя бегством и нарушением священных уз брака. Моих братьев отправят в отставку под благовидным предлогом — и все в свете будут знать истинную причину. Моя мать... Её больше не пригласят ни на один официальный приём. Двери лучших домов Петербурга закроются. Она станет изгоем, и с ней — все её незамужние родственницы. Потому что мой поступок ляжет на них несмываемым пятном. Кто захочет породниться с семейством, породившим прелюбодейку?

Станислав слушал, не перебивая. Но вдруг я ощутила, как его руки опустились на мои плечи. Тёплые руки, уверенные. Я с трудом удержалась от желания откинуться назад, на его грудь, почувствовать её твердость.

— Мари... — прозвучал глухой голос.

— Нет, молчите! Я ещё не всё сказала. Мои замужние сёстры... Леонилла имеет право знать правду. Сейчас она блистает при малом дворе. Её муж делает карьеру. Но если все решат, что я сбежала с любовником, её перестанут приглашать в Аничков дворец, в приватные кружки императрицы. Её влияние угаснет. В лучшем случае мужа отправят посланником куда-нибудь в Саксонию или Вюртемберг — подальше от глаз. В худшем... карьере дипломата придёт конец. И всё потому, что его свояченица, княгиня Барятинская, осмелилась бросить законного мужа и связаться с каким-то поляком.

Последняя фраза вырвалась из меня с особой горечью.

До этого дня я гнала от себя эти мысли, потому что и так хватало забот. Но они никогда не оставляли меня. Как историк, я прекрасно знала, насколько хрупка репутация женщины в этой эпохе и как любая карьера может разрушиться лишь потому, что кто-то из родственников оказался в центре скандала.

А встреча с Леонилой стала последней каплей. Я больше не могла терпеть муки совести. Мари умерла двадцатого января. Её влияние в этом мире закончено. Теперь всё, что происходит, — это моя и только моя ответственность. А я не могу позволить, чтобы из-за меня пострадали родственники Мари. Нельзя допустить, чтобы их судьбы и будущее изменились! Кто знает, к каким последствиям это всё приведёт.

— Я... я вас понимаю, — произнёс Станислав таким тоном, будто взвешивал риски.

— И не стану отговаривать. Но вы не отправитесь на встречу одна, я пойду вместе с вами. Княгиня Витгенштейн знает меня в лицо, я... всё объясню.

Его руки исчезли с моих плеч. И мне вдруг стало холодно.

Обернувшись, я нашла его взглядом и внезапно обратила внимание, что он выглядит слишком бледным. На лбу и висках серебрился пот. Веки воспалены, в глазах — красные прожилки. И он держался за плечо, на котором была повязка.

— Вас осматривал врач? Тот, что был обещан королём? — спросила я.

— Да, — коротко кивнул Станислав. — Сказал, что рана неопасная. Оставил мазь. Не беспокойтесь обо мне.

— Хорошо...

Я сделала шаг к двери, но вспомнила странный намёк гречанки.

— Послушайте, есть ещё кое-что, о чём вы должны узнать. Госпожа Цавахиду упомянула, что король любит гулять в том саду по вечерам... и что у меня будет возможность поблагодарить его лично. — Я смотрела на Станислава, ожидая его реакции. — Вам это не кажется странным? Она словно предупреждала меня, чтобы я избежала этой встречи. Но зачем? Если она подчиняется королю, разве она не должна, наоборот, способствовать нашему сближению?

Мещерский слабо улыбнулся. Его глаза на секунду закрылись, будто он очень устал.

— Кто знает, что у неё на уме? Возможно, король считает, что она служит ему. А на самом деле она выполняет приказы ревнивой жены, которая не хочет делить внимание мужа с проезжей иностранкой.

Теперь всё стало ясно. Холодная вежливость, оценивающие взгляды, стремление держать меня подальше от дворца... Цавахиду защищала не интересы короля — она защищала покой королевы.

— Вы, наверное, правы, — признала я, изучая лицо Станислава.

Мне не нравилась его бледность. В груди вновь шевельнулась тревога.

— С вами точно всё в порядке? — переспросила, ловя его взгляд.

Он покачал головой:

— Не беспокойтесь обо мне, лучше отдохните, пока есть возможность. Кто знает, удастся ли нам уснуть этой ночью...

Понимая, что это конец разговора, я не стала настаивать. Развернулась и тихо вышла.

До встречи с сестрой оставалось ещё несколько часов.