30

Намек я поняла, не глупая. И тоже посмотрела на Проньку с умилением:

— Проводи госпожу графиню, а потом живо ко мне. Груне помогать будешь!

Как говорится, держи друзей близко, а врагов еще ближе. Если эта девица куплена местной мафией или даже самим заказчиком, то тем более не стоит спускать с нее глаз.

Правда вряд ли она оценит задание, которое я ей поручу.

Мне стоило немалых усилий, чтобы скрыть довольную усмешку. Губы так и норовили разъехаться, а в душе разливалось чувство глубокого удовлетворения. Я была невероятно счастлива, что Шиловская на моей стороне. Точнее, на стороне Марии Барятинской, но это ничего не меняет.

Анна Гавриловна — сильный союзник. Хватило одной встречи с ней, чтобы я поняла: она не просто стареющая русская аристократка, переехавшая в Неаполь на ПМЖ. Эта женщина лишь играет роль добродушной графини, греющей косточки на итальянском солнышке. Не дай бог оказаться ее врагом. Тогда вся Коза Ностра покажется сборищем невинных цветочков.

Но сейчас, когда Шиловская взяла меня под крыло, я ощутила себя неуязвимой. Хотя и бдительности терять тоже не собиралась.

До званого вечера у Фикельмонов еще оставалось время. Я решила провести его с пользой: выйти в город, проехаться по местным бутикам и наконец-то полной грудью вдохнуть воздух чужой эпохи.

Выезд назначила на следующий день. Помогая мне с вечерними процедурами, Груня тараторила без умолку. Рассказала, что у меня есть и модистка личная, и ювелир, и даже куафер. Все они по первому зову придут в особняк, чтобы предложить свои услуги. Но я жестом остановила ее:

— Сами поедем. Засиделась я что-то, хочу свежим воздухом подышать.

На самом деле у меня давно уже руки чесались от желания выйти “в люди”. Услышать, как цокают мои каблуки по древним камням мостовой, увидеть улицы, заполненные экипажами и пестрой толпой, почувствовать запахи, которых давно нет в моем времени.

— Наверное, стоит напомнить князю о моем содержании, — я задумчиво постучала пальцами по губам. — Негоже ехать в город с пустым кошельком.

— Княгинюшка, — робко напомнила Груня, — так вы же изволили давно никуда не выезжать и денег не тратить. А Карл Карлович исправно монеты и ассигнации от князя приносил и Чиччоле передавал, а она, как вы приказали, в шкатулку вам складывала.

— Так, а шкатулка где? — я ощутила всплеск подозрительности.

— Да вон там и стоит, в нижнем ящике, — горничная указала на бюро из красного дерева.

Ящик оказался закрытым на ключ, который, видимо, прихватила Чиччола. Пусть ей и на том свете икается. Пришлось взломать замок и на ящике, и на шкатулке перочинным ножом. Но внутри, к моему разочарованию и Груниному ужасу, ничего не нашлось.

— Вот окаянная! — высказалась Груня в сердцах и тут же ойкнула, вспомнив, что рядом стоит госпожа. — Простите, княгинюшка, но душа не терпит!

— Чего и следовало ожидать, — произнесла я, качнув головой. — Стало быть, придется-таки к князю обратиться...

Делать этого ой как не хотелось. За всю свою жизнь я ни у кого ничего не просила. Просто не научилась. Мне было проще обойтись без помощи и без денег, чем сломать свою гордость и опуститься до просьб. Вот и теперь я, скрепя сердце и стиснув зубы, села писать записку. Мне показалось, так будет проще, чем просить денег у чужого, в общем-то мне человека, глядя ему в глаза. К тому же я больше не я, а Мария Барятинская, княгиня, великосветская дама и замужняя женщина. Я просто играю роль.

Утешив себя этим, быстро вывела на чистом листе:

“Дорогой Мишель, не соблаговолите ли выдать мое содержание несколько ранее назначенного срока? Ваше приглашение к Фикельмонам поставило меня в некоторое затруднение. Вам ведомо, сколь давно я не покидала сих стен и не имела случая обновить гардероб...”

Рука замерла вместе с пером.

Я полюбовалась изящными строчками и в очередной раз порадовалась, что память тела никуда не исчезла. По почерку никто не поймет, что писал другой человек, не княгиня.

Немного подумав, я решила не упоминать про пропавшие деньги. Не буду ворошить осиное гнездо.

Поставив подпись “ваша венчанная супруга Мария”, позвала Проньку и приказала отнести письмо князю. Я знала, что домой он уже вернулся и, как шепнула на ушко Груня, заперся у себя. Где он пропадал весь день и чем занимался — мне было не интересно.

Ответа в тот вечер так и не последовало. Я долго ждала, меряя шагами будуар. Но не получила ни записки, ни весточки на словах. Хотя Пронька божилась, что лично вручила конверт барину в руки. Подозревать ее в обмане смысла не было. Я же могла легко это выяснить, просто постучав в соседние апартаменты. Но ущемленная гордость не позволила этого сделать.

Я опустилась до просьбы! Я чувствовала себя нищенкой, стоящей на пороге богатого дома, пока писала это письмо! А он не соизволил даже ответить?

Я уже хотела сама к нему отправиться, но в последний момент передумала. Не буду портить себе настроение на ночь.

И, как оказалось, сделала правильно.

На следующее утро, пока Груня причесывала меня, Пронька убежала за завтраком. Вернулась она с подносом и в сопровождении знакомого мне лакея, того самого Прохора — камердинера князя. Теперь я могла его рассмотреть получше, чем в нашу первую встречу на кухне.

Смазливый малый — это первое, что пришло мне в голову при взгляде на него. Прилизанный — это было второе. С подобострастной улыбкой этот змей сообщил, что “барин отъехал по надобности, но приказал передать, что просьбу княгини уважил”.

На серебряный поднос у дверей лег пухлый бархатный мешочек. Я кивком отпустила лакея и приказала Груне глянуть, что там внутри.

— Золото, княгинюшка, — сообщила она. — И записочка.

— Подавай-ка сюда, — я протянула руку.

Для начала пробежала взглядом по торопливо выведенным строчкам, где князь извинялся, что не может лично меня навестить, однако рад, что его драгоценная супруга так серьезно относится к своим светским обязанностям. Так же он милостиво разрешил мне тратить все пиастры, которые есть в конверте.

Пиастры. В бархатном кошельке лежали крупные золотые монеты с чеканным профилем короля Фердинанда II. Я удивилась, обнаружив, что знаю, кто сейчас правит в Неаполе. Но пересчитывать деньги при слугах не стала. Во-первых, не знала их истинной стоимости, а во-вторых, Пронька и так от любопытства остолбенела, забыв, что держит в руках поднос с завтраком.

Я окликнула служанку:

— А ты чего спишь? Киселя мне ягодного принесла, как я велела?

— Принесла, барыня, — закивала Пронька, очнувшись. — И калачей принесла, и пышек с изюмом, и блинов с чухонским маслом, и Ивану Ильичу передала, чтобы он кофий сварил — все как вы изволили говорить.

— Вот и хорошо, — улыбнулась я, пряча кошелек. Пронька несколько напряглась, поймав эту улыбку. Я же добавила в голос меду и сладко продолжила: — А теперь отведай-ка от каждого кушанья по кусочку.