Глава 3. Мужчина без сердца

Утро в Академии Ночной Короны началось не с рассвета.

Рассвет сюда, казалось, вообще не приходил.

За окнами висел серый полумрак, будто небо забыло, как менять цвет. Снег лежал на выступах башен, на зубцах стен, на чёрных ветвях деревьев во внутреннем дворе. Синее пламя в камине почти погасло, но в комнате всё ещё было теплее, чем внутри меня.

Я не спала.

Несколько раз садилась на кровать, несколько раз вставала, подходила к окну, смотрела на стекло, где ночью появлялись слова, и ждала, что иней снова сложится в послание.

Не сложился.

Академия молчала.

Зато память нет.

Она не возвращалась полностью. Нет. Она была жестока иначе: бросала мне обрывки, достаточно острые, чтобы ранить, но слишком маленькие, чтобы из них собрать правду.

Белая колыбель.

Запах горьких трав.

Чьи-то руки на моих плечах.

Мой собственный голос, слабый, сорванный:

— Дайте мне её увидеть.

Потом тьма.

И чужое заклинание, похожее на нож, входящий не в тело, а в душу.

Я сидела у письменного стола в чужой чёрной мантии, которую так и не надела, а лишь набросила на плечи. Белое платье после вчерашнего вечера висело у камина, отмытое от снега, но не от воспоминаний. Академия каким-то образом оставила в шкафу несколько тёмных платьев моего размера. Это было неприятно. Я не любила, когда вещи знали обо мне больше, чем люди.

На столе лежали чистые листы.

Я взяла перо и написала первое слово:

Рейнар.

Чернила блеснули.

Я смотрела на имя мужа, бывшего мужа, короля, человека, который стоял рядом с моей болью и то ли не видел её, то ли видел слишком хорошо.

Потом написала второе:

Ребёнок.

Рука дрогнула.

Чернильная клякса расползлась по бумаге, словно тёмное пятно крови.

Я скомкала лист и бросила в огонь.

— Слабость не становится меньше, если сжигать бумагу, — сказал голос у двери.

Я даже не вздрогнула.

Наверное, после карет без лошадей, говорящих портретов и детских голосов из пустоты мужчина, входящий без стука, уже не казался главным чудом этого места.

Я медленно повернулась.

Люциан Мор стоял на пороге, как будто комната принадлежала ему, а я была временной неприятностью. Сегодня он выглядел ещё более мрачным. Чёрный камзол без герба, высокие сапоги, перчатки из тёмной кожи. Волосы были собраны у затылка, и это делало его лицо резче, почти безжалостнее.

На скуле всё ещё виднелся слабый след от моей ладони.

Мне не стало стыдно.

— В этой академии не принято стучать? — спросила я.

— Принято. Но я редко делаю то, что принято.

— Какая неожиданность.

Он вошёл и закрыл дверь.

— Вам нужно поесть.

— Вы теперь мой лекарь?

— Нет. Если бы был им, начал бы с успокоительного.

— Если бы вы предложили мне успокоительное, я бы вылила его вам на голову.

— Поэтому я и не лекарь.

Он поставил на стол поднос. Хлеб, сыр, горячий напиток, похожий на вчерашний настой, и маленькая миска с ягодами, покрытыми инеем.

Я посмотрела на еду.

— Кто вас послал?

— Никто.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому что сегодня у вас первый урок.

Я подняла бровь.

— Я не записывалась в ученицы.

— Академия записала.

— Передайте академии, что у неё отвратительные манеры.

— Она знает. Гордится.

Я устало потёрла виски.

— Мне нужен архив, не урок.

— Именно поэтому вам нужен урок.

— Я не собираюсь ждать, пока вы решите, что я готова.

Люциан посмотрел на меня спокойно, почти лениво.

— Разумеется. Вы собираетесь ворваться в архив, потребовать правду, открыть первую попавшуюся книгу и потерять голос, память или способность отличать живых от мёртвых.

— Вы драматизируете.

— Нет. Смягчаю.

Я сжала пальцы на краю стола.

— Там есть сведения о моём ребёнке.

— Есть.

Сердце ударило так сильно, что стало больно дышать.

Он сказал это просто. Без сомнения. Без осторожного “возможно”. Без придворного “нам следует проверить”.

Есть.

Одно слово, и весь мир снова пошатнулся.

— Тогда ведите меня туда.

— Нет.

Я встала.

— Вы вчера сказали, что научите меня выживать.

— С этого и начинаю.

— Запирая от правды?

— Правда здесь не дверь, которую можно открыть. Это зверь. Если броситесь к нему с голыми руками, он откусит вам не пальцы, а прошлое.

— Моё прошлое и так украли.

— Именно поэтому вам нельзя терять остатки.

Я подошла к нему почти вплотную.

— Вы слишком много знаете для человека, который утверждает, что не лжёт только иногда.

— Я не утверждал, что не лгу.

— Люциан.

Он едва заметно изменился, когда я произнесла его имя. Не смягчился. Нет. Но взгляд стал внимательнее.

— Если вы знаете, где мой ребёнок, говорите сейчас.

— Я не знаю, где она.

Она.

Снова эта трещина внутри.

Я закрыла глаза на мгновение.

Дочь.

У меня была дочь.

Может быть, есть.

— Но вы знаете, что она существовала.

— Да.

— Откуда?

Люциан молчал.

— Откуда? — повторила я.

— Потому что такие дети исчезали и раньше.

Слова вошли медленно. Сначала я не поняла. Потом поняла слишком хорошо.

— Не только мой?

— Нет.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы проклятие не умерло.

Я отступила.

Комната будто стала меньше. Стены приблизились. Воздуха не хватало.

Дети.

Не один. Не одна только моя украденная боль, вокруг которой можно было построить личную месть. Нет. Целая система. Чьи-то колыбели. Чьи-то матери. Чьи-то стёртые крики.

— Корона? — спросила я.

Люциан не ответил сразу.

— Корона, совет, придворные маги, древние клятвы. У зла редко бывает один владелец. Обычно у него много подписей.

— Рейнар знал?

Это был самый страшный вопрос.

Я ненавидела себя за то, что всё ещё боялась услышать ответ.

Люциан смотрел на меня без жалости.

— Не знаю.

— Вы лжёте?

— Нет.

— А если бы знали?

— Сказал бы.

— Почему я должна вам верить?

— Не должны.

Он говорил это так спокойно, что хотелось ударить его снова.

— Вы невыносимы.

— Часто помогает выжить.

— Вам?

— Другим. Мне уже поздно.

В этих словах мелькнуло что-то тёмное. Не показное. Настоящее. Я почувствовала это, как чувствуют сквозняк из-за закрытой двери.

— Что с вами случилось? — спросила я.

Люциан усмехнулся.

— Только что требовали правду о ребёнке, а теперь хотите мою исповедь?

— Я хочу понять, кто стоит передо мной.

— Нет. Вы хотите найти причину доверять мне или окончательно возненавидеть.

— И что бы вы посоветовали?

— Ненавидеть безопаснее.

Я посмотрела на его серебряные глаза.

— Для кого?

Он не ответил.

В дверь постучали.

На этот раз резко, требовательно.

— Войдите, — сказала я, не отводя взгляда от Люциана.

Дверь открылась, и в комнату вошла профессор Эш. За ней стояли двое преподавателей, оба в тёмных мантиях. Один — сухой мужчина с длинным лицом и тонкими губами. Вторая — низкая полная женщина с цепким взглядом и тяжёлой связкой ключей на поясе.

Профессор Эш окинула взглядом комнату, поднос, Люциана и меня.

— Вижу, наставник уже назначил себя сам.

— Наставник? — переспросила я.

Люциан лениво посмотрел на неё.

— Вы опоздали, Магда.

— Я надеялась, что вы проявите редкое благоразумие и не станете лезть в это дело.

— Я тоже иногда надеюсь на невозможное.

Сухой мужчина фыркнул.

— Архимаг Мор не имеет права обучать ректора. Его статус в академии не утверждён советом.

— Мой статус был утверждён раньше, чем ваш дед научился превращать воду в пар, — сказал Люциан.

Мужчина покраснел.

Профессор Эш вмешалась:

— Госпожа ректорша, это мастер Дариан Кроу, преподаватель законов магической защиты. И госпожа Верна Сол, хранительница хозяйственных печатей.

Я кивнула.

— Утро становится многолюдным.

Верна Сол поклонилась коротко, но без теплоты.

— Совет преподавателей соберётся через час. Нужно обсудить ваше положение.

— Моё положение я уже примерно знаю. Разведена, изгнана, признана проклятой академией, плохо спала.

Дариан Кроу поджал губы.

— Это несерьёзно.

— Вы правы. Список неполный. Ещё меня пытались убить, я приняла печать, узнала, что могла иметь украденного ребёнка, и теперь в моей комнате спорят люди, которые явно недолюбливают друг друга. Так лучше?

Верна Сол кашлянула, скрывая то ли смех, то ли возмущение.

Профессор Эш смотрела на меня внимательно.

— Значит, он уже сказал.

Я медленно повернулась к ней.

— Вы тоже знали?

В комнате стало тихо.

Профессор Эш выпрямилась.

— Я подозревала.

— С каких пор?

— С той минуты, как академия выбрала вас.

— Почему?

— Потому что она выбирает не сильных. Она выбирает тех, в ком есть незавершённая клятва.

— Что это значит?

Люциан ответил вместо неё:

— Чья-то боль осталась без имени. Чья-то правда — без свидетеля. Чья-то кровь — без защиты.

Я ненавидела, как красиво звучит ужас, когда его произносит человек с таким голосом.

— И что теперь? — спросила я.

Дариан Кроу сцепил руки за спиной.

— Теперь вы должны подчиниться внутреннему регламенту академии. До окончательного утверждения советом вы не имеете права менять учебный порядок, открывать архивы, вмешиваться в дисциплинарные меры и вступать в прямой контакт с опасными объектами.

Я посмотрела на него.

— Опасные объекты — это студенты, стены или Люциан Мор?

— В зависимости от обстоятельств, всё перечисленное.

— Наконец-то честный ответ.

Профессор Эш сделала шаг вперёд.

— Госпожа ректорша, я понимаю ваше состояние…

— Нет.

Она остановилась.

— Нет? — повторила она.

— Не понимаете. Возможно, сочувствуете. Возможно, догадываетесь. Но не понимаете. Поэтому прошу больше не начинать фразы так, будто моя боль — пункт в вашем расписании.

В её лице что-то дрогнуло.

— Принято.

Это было первое слово в этой академии, которое прозвучало почти с уважением.

Люциан взял с подноса ягоду и равнодушно съел.

— Ей нужен доступ к малому архиву.

Дариан резко повернулся.

— Исключено.

— Я говорил не с вами.

— А я говорю как член совета.

— Тогда говорите тише. Ваш голос раздражает стены.

Где-то над нами действительно посыпалась пыль.

Верна Сол перекрестилась странным знаком.

Я подняла руку.

— Довольно. В архив я пойду. Не сейчас — раз вы все так боитесь, что книги меня съедят. Но сегодня. До заката.

— Здесь закат условен, — заметила Верна.

— Тогда до того момента, когда это место решит, что день закончился.

Профессор Эш вздохнула.

— Прежде вам нужно пройти проверку дара.

— Моего дара?

— Академия не выбирает пустых.

— Вчера весь двор пытался убедить меня в обратном.

— Двор ошибался.

Эти два слова ударили неожиданно сильно.

Двор ошибался.

Сколько лет я ждала, чтобы кто-то сказал это вслух?

Не “вы бедная”. Не “держитесь”. Не “такова воля короля”.

Просто: они ошибались.

Я отвернулась к окну, чтобы никто не увидел, как изменилось моё лицо.

— Хорошо, — сказала я. — Проверка дара. Потом архив.

— Если вы переживёте проверку, — добавил Дариан.

Я посмотрела на него.

— Мастер Кроу, вам кто-нибудь говорил, что вы умеете поддержать?

— Я не обязан поддерживать политическую ссыльную, навязанную нам проклятием.

— Зато обязаны подчиняться ректору?

Он замолчал.

Профессор Эш чуть заметно опустила глаза, скрывая выражение лица.

— Проверка состоится в нижнем тренировочном зале, — сказала она. — Через полчаса.

Все начали выходить.

Люциан остался.

Я дождалась, пока дверь закроется, и спросила:

— Мужчина без сердца — это правда?

Он повернулся ко мне медленно.

— Кто вам сказал?

— Двор. Слухи. Женщины в гостиных, которые шептали ваше имя так, будто оно пачкает язык.

— А вы верите гостиным?

— Нет. Но иногда в самых мерзких слухах прячется кусок правды.

Люциан подошёл к окну. Серый свет лёг на его лицо.

— Правда в том, что сердце у меня есть.

— Уже легче.

— Просто оно мне не принадлежит.

Я не нашлась, что ответить.

Он посмотрел на двор, где снег заметал чёрные плиты.

— В этой академии всё, что имеет цену, рано или поздно становится залогом. Чья-то память, чьё-то имя, чья-то любовь. Моё сердце — тоже.

— Вы отдали его академии?

— Нет.

— Тогда кому?

— Женщине, которая умерла, потому что я опоздал.

Вот она.

Рана.

Я почувствовала её почти физически. Не подробности, не историю, а форму боли. Она стояла между нами, старая и не прощённая.

— Вашей невесте?

Его молчание стало ответом.

— Говорят, вы её убили.

— Говорят много.

— А правда?

Люциан повернулся.

— Правда требует платы. Вы точно хотите начать с моей?

Я не ответила.

Он усмехнулся без радости.

— Умнеете, госпожа ректорша.

— Не обольщайтесь. Я просто выбираю, на что тратить силы.

— Потратьте на еду. Потом на гнев. На проверке он пригодится.

Он пошёл к двери.

— Люциан.

Он остановился.

— Если вы снова будете скрывать от меня правду о ребёнке, я найду способ заставить вас пожалеть.

— Не сомневаюсь.

— Это угроза.

— Я понял.

— И?

Он оглянулся.

— А это первое разумное, что вы сказали за утро.

Когда он ушёл, я поняла, что всё ещё стою у стола и сжимаю пальцы так сильно, что ногти впились в ладони.

Я заставила себя поесть.

Хлеб казался безвкусным, сыр — слишком солёным, настой — горьким. Но тело требовало силы, а моя гордость больше не имела права быть глупой. Если я собиралась драться с академией, королём, прошлым и, возможно, собственными воспоминаниями, падать в обморок от голода было бы неприлично.

Через полчаса за мной пришла Лира.

Она постучала так тихо, что я едва услышала.

— Войдите.

Девушка просунулась в комнату, осторожно, будто ожидала увидеть меня мёртвой или превратившейся в камень.

— Госпожа ректорша, вас ждут.

— Ты назначена моим проводником?

— Нет. Я вызвалась.

— Смелая.

— Скорее любопытная.

На ней была форма академии: чёрное платье до колен, плотные чулки, короткая мантия с серебряным кантом. Шрам у виска сегодня был заметнее, потому что волосы она убрала назад.

Я подошла к шкафу. Там висело тёмное платье без украшений. Простое, удобное. Рядом — сапоги. Академия действительно знала мой размер.

— Отвернёшься? — спросила я.

Лира покраснела и быстро повернулась к двери.

— Конечно.

Я переоделась. Когда сняла белое платье, на миг стало больно — так, будто я снимала не ткань, а последнюю кожу прежней жизни. Потом стало легче.

Тёмное платье село идеально.

Слишком идеально.

Я не стала надевать ректорскую мантию.

Лира заметила, но промолчала.

— Можешь говорить, — сказала я.

— О чём?

— О том, что думаешь.

Она смутилась.

— Я думаю, что профессор Эш будет недовольна.

— Профессор Эш, кажется, недовольна по утрам вместо зарядки.

Лира хихикнула и тут же прикусила губу.

— Простите.

— Не извиняйся за смех. Здесь его явно не хватает.

Мы вышли в коридор.

Днём академия выглядела не менее мрачно, чем ночью, но теперь я замечала детали. Каменные арки были покрыты тонкой резьбой: птицы с человеческими глазами, змеи, кусающие собственные хвосты, женщины с коронами в руках, дети, спящие внутри раскрытых книг.

В стенах шептало.

Не всегда словами. Иногда просто дыханием.

Студенты попадались нам по пути и сразу замолкали. Некоторые кланялись. Некоторые делали вид, что не видят меня. Один мальчишка лет пятнадцати уронил стопку книг и побледнел так, будто я собиралась приказать его казнить.

Я помогла ему поднять верхний том.

Он застыл.

— Держи, — сказала я.

— С-спасибо, госпожа ректорша.

— Как тебя зовут?

— Нолан.

— Нолан, если кто-то внушил тебе, что ректор питается студентами за завтраком, передай ему, что сегодня я уже ела хлеб.

Лира прыснула.

Мальчишка тоже улыбнулся, хотя испуганно.

Мы пошли дальше.

— Они вас боятся, — сказала Лира.

— Потому что я бывшая королева?

— Потому что вы новая.

— Новых здесь не любят?

— Новые здесь часто умирают.

— Тоже причина.

Мы спустились в нижнюю часть академии. Воздух становился теплее, но тяжелее. Камень под ногами был испещрён трещинами, в которых тлел алый свет. Тренировочный зал оказался огромной круглой ареной под землёй. Вдоль стен стояли преподаватели. На верхних галереях толпились студенты.

Прекрасно.

Проверка дара с публикой.

Значит, если я провалюсь, хотя бы никто не пропустит.

В центре арены стоял Люциан.

Рядом с ним — профессор Эш, Дариан Кроу, Верна Сол и ещё трое преподавателей, которых я не знала. На полу были начерчены круги, руны и линии, сходящиеся к чёрному камню размером с человеческую голову.

Камень пульсировал.

Я остановилась у края круга.

— Это точно проверка дара, а не жертвоприношение?

— Грань тонкая, — сказал Люциан.

— Очень утешительно.

Профессор Эш выступила вперёд.

— Камень отклика покажет, какой вид магии признала в вас академия. Вам нужно положить на него руку и не сопротивляться.

— Вчера я уже не сопротивлялась чаше. Закончилось меткой на коже.

— Сегодня будет иначе.

— Почему?

Профессор помолчала.

— Потому что сегодня мы рядом.

Я посмотрела на преподавателей. Не все выглядели желающими меня спасать.

— Как мило.

Дариан Кроу развернул свиток.

— В случае проявления опасного дара совет оставляет за собой право временно ограничить вашу власть до стабилизации состояния.

— Мастер Кроу, вы репетировали эту фразу перед зеркалом?

— Что?

— Она звучит слишком приятно для вас.

На галерее кто-то прыснул. Потом ещё кто-то.

Дариан покраснел.

Люциан отвернулся, но я успела заметить: ему было смешно.

Профессор Эш кашлянула.

— Начнём.

Я подошла к камню.

Чем ближе, тем громче становился стук. Не звук. Ощущение. Будто под каменной поверхностью билось огромное сердце.

— Руку, — сказал Люциан.

— Если камень откусит мне пальцы, я буду недовольна.

— У вас выразительное недовольство. Камень переживает.

Я положила ладонь на чёрную поверхность.

Сначала ничего не произошло.

Потом мир исчез.

Я стояла в королевской детской.

Той самой.

Белая колыбель у окна. Лунный свет на полу. Шторы неподвижны. В воздухе запах молока, розовой воды и горьких трав.

У колыбели стояла женщина.

Серафина.

Только моложе. Без гранатового платья, без шпилек-корон. В простой серой накидке. На руках она держала свёрток.

Младенца.

Моего?

Я попыталась шагнуть к ней, но ноги не слушались.

За спиной раздался мужской голос.

— Быстрее.

Рейнар.

Я не видела его лица. Только силуэт в дверях.

Серафина прижала ребёнка к груди.

— Она проснётся.

— Ольвен сказал, что не вспомнит.

— А если магия брака…

— Я сказал быстрее.

Его голос был ледяным.

Мне стало нечем дышать.

Серафина повернулась.

И вдруг я увидела лицо ребёнка.

Крошечное. Сморщенное. Живое.

На верхней губе — маленькая родинка.

Как у меня.

Я закричала.

Видение треснуло.

Я снова была на арене, но камень под моей рукой уже не был чёрным. Он стал прозрачным, словно лёд, внутри которого бушевала тьма. По полу побежали руны. Галереи загудели.

— Отойти! — крикнул кто-то.

Но я не могла оторвать ладонь.

Камень держал.

Нет.

Не камень.

Боль.

Она поднялась из меня, огромная, бесформенная, голодная. Всё, что я сдерживала во дворце, всё, что проглатывала годами, всё, что называла достоинством, чтобы не признать унижение, рванулось наружу.

Огонь в трещинах пола почернел.

Студенты на галереях закричали.

Профессор Эш подняла защитный щит. Дариан Кроу отступил. Верна Сол схватилась за связку ключей, будто они могли спасти от чужого горя.

Я слышала только ребёнка.

Не плач.

Дыхание.

Маленькое, живое дыхание у меня внутри памяти.

— Отпустите камень! — крикнула профессор Эш.

— Не могу!

Магия хлынула из меня.

Не светом. Не пламенем. Не молниями, как в учебниках.

Тенями.

Но эти тени не были мёртвыми. В них были голоса. Женские. Детские. Хриплые. Забытые.

Они поднимались вокруг арены, как хор.

— Верни.

— Вспомни.

— Назови.

— Найди.

Камень раскололся.

Осколки взлетели в воздух и остановились, зависнув вокруг меня острыми звёздами.

Я увидела испуганное лицо Лиры на краю арены. Эрик Безродный стоял рядом, побледнев, но не убежал. Профессор Эш держала щит обеими руками. Дариан что-то кричал, но его голос тонул в шуме.

И только Люциан шёл ко мне.

Прямо через тени.

— Не подходите! — крикнула я.

Он не остановился.

— Элиана.

— Я не могу это удержать!

— И не удерживайте.

— Они пострадают!

— Нет, если вы перестанете думать, что ваша боль обязана быть тихой.

Он подошёл совсем близко. Осколок камня полоснул его по щеке. Потекла кровь. Он даже не моргнул.

— Посмотрите на меня.

— Уйдите!

— Посмотрите.

Я посмотрела.

Серебряные глаза удержали меня крепче любого заклинания.

— Это не разрушение, — сказал он. — Это отклик.

— На что?

— На правду.

Тени вокруг дрогнули.

— Они забрали её, — прошептала я.

— Да.

— Он был там.

Люциан не соврал.

Не утешил.

Просто сказал:

— Возможно.

И это “возможно” было страшнее обвинения.

Я закрыла глаза.

Видение снова вспыхнуло: Серафина с ребёнком, Рейнар в дверях, Ольвен над моей постелью. Но теперь я заметила другое. Рука Рейнара была сжата в кулак так сильно, что на пальцах выступила кровь. Его лицо в тени. Голос холодный.

Но глаза?

Я не успела увидеть.

Память снова оборвалась.

— Дышите, — сказал Люциан.

— Не могу.

— Можете. Вы дышали двенадцать лет под водой. Сейчас всего лишь воздух.

Это было жестоко.

И почему-то помогло.

Я вдохнула.

Тени опустились.

Осколки камня один за другим упали на пол. Руны погасли. Голоса растворились, оставив после себя тишину, от которой звенели уши.

Я стояла, всё ещё держа ладонь над расколотым камнем.

Люциан был рядом.

Слишком рядом.

Его кровь капнула на пол между нами.

— Что это было? — спросила я.

На этот раз ответила профессор Эш.

Голос у неё был хриплый.

— Магия памяти.

Дариан Кроу побледнел.

— Невозможно. Такая ветвь исчезла после падения первых родов.

— Не исчезла, — сказал Люциан. — Её прятали.

Все смотрели на меня.

Я медленно опустила руку.

— Что она делает?

Профессор Эш не сразу ответила.

— Возвращает забытое. Открывает стёртое. Заставляет ложь проявляться.

Верна Сол прошептала:

— И будит то, что было похоронено.

Студенты на галереях молчали. Даже самые дерзкие. Даже те, кто ещё утром наверняка ставил на мою смерть.

Лира смотрела на меня так, будто увидела не бывшую королеву, а дверь в то, о чём сама боялась спросить.

Эрик Безродный — так, будто впервые понял, что ошибся.

Дариан Кроу собрался первым.

— Совет должен немедленно ограничить доступ госпожи Вейр к архивам. Магия памяти в нестабильном состоянии опасна для всей академии.

— Согласен, — сказал Люциан.

Я резко повернулась к нему.

— Что?

— Она опасна.

— Вы…

— Опасна не значит должна быть заперта.

Дариан возмутился:

— Архимаг Мор, вы не имеете права…

— Зато имею опыт, которого у вас нет.

— Ваш опыт закончился смертью женщины!

Зал замер.

Профессор Эш резко произнесла:

— Дариан.

Но было поздно.

Люциан не изменился в лице.

Именно это было страшно.

Иногда ярость видно по крику. А иногда по тому, как человек становится совершенно неподвижным.

— Повторите, — сказал он тихо.

Дариан понял, что зашёл слишком далеко, но гордость не дала отступить.

— Все знают, что ваша невеста погибла из-за ваших экспериментов с памятью.

Серебряные глаза Люциана стали почти белыми.

Воздух похолодел.

Я почувствовала, как академия напряглась.

Стены слушали.

— Довольно, — сказала я.

Никто не ожидал моего голоса. Даже я.

Я вышла между ними.

— Удивительное место. Я здесь меньше суток, а вы уже успели показать мне нападение студента, список мёртвых ректоров, говорящие портреты, магический камень, который раскололся от моей семейной трагедии, и преподавателя, который считает уместным бросаться чужими покойниками во время служебного спора.

Дариан открыл рот.

— Госпожа ректорша…

— Нет. Теперь говорю я. Мастер Кроу, если вы ещё раз используете мёртвую женщину как довод, я лично назначу вам дисциплинарное занятие по основам человеческого приличия. И поверьте, это будет страшнее моей нестабильной магии.

На галерее стояла гробовая тишина.

Люциан смотрел на меня странно.

Почти с недоверием.

Профессор Эш медленно опустила щит.

— Проверка завершена, — сказала она. — Всем студентам вернуться к занятиям.

Никто не двинулся.

— Немедленно, — добавила она.

Галереи ожили. Студенты начали расходиться, но я чувствовала их взгляды. Теперь в них было больше, чем страх.

Вопрос.

Надежда — опасная, тонкая, нежеланная.

Я не знала, что с ней делать.

Когда зал почти опустел, Люциан подошёл к расколотому камню и поднял один осколок.

— Вы видели что-то.

Это не был вопрос.

— Детскую комнату.

Профессор Эш напряглась.

— Что именно?

Я посмотрела на Люциана.

— Серафину с младенцем. Рейнара у двери. Ольвена. Меня… наверное, меня после родов.

Профессор Эш закрыла глаза.

Верна Сол прошептала что-то молитвенное.

Дариан Кроу больше не выглядел самодовольным.

— Малый архив, — сказала я. — Сейчас.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала профессор Эш.

— Мне нужно перестать жить среди чужой лжи.

— Если вы пойдёте сейчас, архив может ударить по свежей ране.

— Пускай встаёт в очередь.

Люциан бросил осколок камня в ладонь и сжал. Когда раскрыл пальцы, там была пыль.

— Я пойду с ней.

Профессор Эш резко сказала:

— Нет.

— Да.

— Люциан, это слишком рано.

— Для неё или для вас?

Они смотрели друг на друга так, будто между ними стояла старая, неоконченная война.

— Я тоже пойду, — сказала профессор.

— Нет, — ответила я.

Она повернулась.

— Госпожа ректорша…

— Вы сказали, архивы открываются только ректору. Я возьму одного сопровождающего. Его.

Магда Эш посмотрела на Люциана.

— Вы понимаете, чем рискуете?

Он усмехнулся.

— Смешной вопрос для человека без сердца.

Я услышала в этом не шутку.

Самонаказание.

И неожиданно разозлилась.

— Прекратите, — сказала я.

Люциан взглянул на меня.

— Что именно?

— Говорить о себе так, будто вы уже умерли. Это раздражает живых.

Верна Сол тихо хмыкнула.

Профессор Эш снова почти улыбнулась.

Люциан молчал несколько секунд. Потом склонил голову.

— Как прикажете, госпожа ректорша.

В его голосе была насмешка.

Но не только.

Мы покинули тренировочный зал вдвоём.

Коридоры академии после проверки казались другими. Или я сама стала другой. Тени больше не просто лежали в углах. Я чувствовала в них движение воспоминаний. Здесь кто-то плакал. Там кто-то давал клятву. На лестнице подросток когда-то сломал руку и рассмеялся, чтобы не показать боль. У окна девушка писала письмо матери и сжигала каждую строку.

Магия памяти.

Возвращает забытое. Открывает стёртое.

Будит похороненное.

— Как выключить это? — спросила я.

Люциан шёл рядом, не касаясь меня.

— Никак.

— Плохой ответ.

— Зато честный.

— Всё время слышать чужие воспоминания невозможно.

— Со временем научитесь закрывать двери.

— А пока?

— Пока не стойте слишком близко к местам, где много боли.

Я остановилась и посмотрела на него.

Он тоже остановился.

Потом понял.

Академия Ночной Короны была построена из боли.

Вся.

— Великолепно, — сказала я. — Может, ещё посоветуете не дышать воздухом?

— Советовал бы, если бы помогло.

Мы пошли дальше.

— Почему вы не сказали, что мой дар связан с памятью?

— Не был уверен.

— Лжёте.

— Да.

Я резко остановилась.

— Вы даже не скрываете?

— Вы спросили. Я ответил.

— Почему солгали?

— Потому что люди с таким даром редко живут долго. И я хотел понять, академия выбрала вас как оружие или как жертву.

— И поняли?

— Пока нет.

— А вы кем хотите, чтобы я была?

Он посмотрел на меня.

— Живой.

Ответ был слишком простым.

И оттого выбил почву.

Мы дошли до узкого моста внутри академии. Он соединял две башни и проходил над внутренним двором. Сквозь высокие окна врывался серый свет. Внизу студенты пересекали двор маленькими тёмными фигурками.

Люциан остановился у середины моста.

— Что? — спросила я.

— Первый настоящий урок.

— Мы же шли в архив.

— Идём. Но если вы войдёте туда в таком состоянии, архив не покажет вам правду. Он покажет то, чего вы боитесь.

— Разница?

— Правда ранит. Страх управляет.

Он встал напротив меня.

— Закройте глаза.

— Нет.

— Элиана.

— Люциан.

— Вы всегда спорите с теми, кто пытается помочь?

— Только если они выглядят так, будто им самим помощь нужнее.

Его губы дрогнули.

— Закройте глаза.

Я закрыла.

Сразу стало хуже.

Темнота принесла колыбель.

Я напряглась.

— Не убегайте, — сказал он.

— Я не бегу.

— Вы вся превратились в побег.

— А вы, видимо, специалист по женщинам в беде.

— Нет. Я специалист по последствиям.

Я открыла глаза.

— Так учите, а не мучайте.

— Магия памяти питается не фактами. Она питается связями. Если вы хотите открыть стёртое, вам нужно найти нить.

— Какую?

— Самую больную.

— Их много.

— Нет. Самая больная всегда одна.

Я замолчала.

Рейнар?

Ребёнок?

Предательство?

Бесплодие, которым меня клеймили?

Корона, снятая с головы?

Или та я, которая всё это терпела?

Люциан будто прочитал ответ по лицу.

— Не король, — сказал он.

— Вы не знаете.

— Знаю. Мужчины вроде Рейнара любят считать себя центром любой женской трагедии. Не дарите ему такую роскошь.

Я медленно выдохнула.

— Тогда что?

— Не что. Кто.

Колыбель.

Маленькая ладонь.

Голос:

Мама?

Я зажмурилась.

Боль поднялась мгновенно, но теперь я не оттолкнула её.

— Я не знаю её имени, — прошептала я.

— Имя не всегда первое. Иногда сначала вспоминают тепло.

— Как?

— Что вы чувствовали?

Я хотела сказать: не помню.

Но это была ложь.

Тело помнило раньше разума.

— Тяжесть, — сказала я. — Здесь.

Я положила ладонь на грудь.

— Не боль. Нет. Будто меня распирало изнутри. Будто весь мир стал слишком маленьким, потому что в нём появилась она.

Голос сорвался.

Я ненавидела это. Ненавидела плакать перед ним. Перед человеком, который видел слишком много и, возможно, жалел слишком мало.

Но Люциан не утешал.

И это было лучше.

— Держитесь за это, — сказал он. — Не за страх. Не за вопрос, кто виноват. За неё.

Я закрыла глаза.

Мост исчез.

Холод исчез.

Осталось только чувство.

Маленькое тепло у груди.

Запах молока.

Слабое движение пальцев по моей коже.

И вдруг я вспомнила звук.

Не слово.

Смех.

Крошечный, почти беззвучный, невозможный.

Моё сердце разорвалось и снова забилось.

Я пошатнулась.

Люциан поймал меня за локоть.

Не обнял. Не притянул. Просто удержал ровно настолько, чтобы я не упала.

— Достаточно, — сказал он.

Я открыла глаза.

На стекле ближайшего окна проступил иней.

Он сложился в одно слово.

Мира.

Я перестала дышать.

Люциан посмотрел на надпись, и его лицо изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Но я заметила.

— Это её имя? — спросила я.

Слово на стекле растаяло.

— Возможно, — ответил он.

— Не смейте.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Не смейте снова прятаться за “возможно”.

Люциан молчал.

— Это её имя? — повторила я.

Он медленно произнёс:

— Да.

Мир стал другим.

Не легче.

Не добрее.

Но в нём наконец появилась точка, к которой можно идти.

Мира.

Моя дочь.

Имя было тёплым и страшным. Я боялась произнести его вслух, словно оно могло исчезнуть.

— Мира, — сказала я.

Где-то в глубине академии откликнулся колокол.

Один удар.

Глухой.

Дальний.

Люциан резко повернул голову.

— Что это?

— Вы спрашиваете меня?

Он уже смотрел в конец моста.

Там, в тени арки, стоял Эрик Безродный.

Он был бледен до синевы.

— Госпожа ректорша, — сказал он хрипло. — В западном крыле открылась дверь, которой не было.

Люциан выругался так тихо, что я почти не расслышала.

— Какая дверь? — спросила я.

Эрик сглотнул.

— Детская.

Кровь отхлынула от моего лица.

— Что внутри?

Мальчишка посмотрел на меня, потом на Люциана.

— Колыбель.

Мост под ногами дрогнул.

Из дальних коридоров донёсся тонкий детский плач.

Не воспоминание.

Не видение.

Настоящий.

Я рванулась вперёд, но Люциан схватил меня за руку.

— Нет.

— Отпусти!

— Это ловушка.

— Там ребёнок!

— Там то, что хочет, чтобы вы так думали.

Я попыталась вырваться.

— Если это она…

— Если это она, вы не спасёте её, погибнув в первой же ловушке.

Я смотрела на него с ненавистью.

— Убери руку.

— Нет.

Магия поднялась во мне мгновенно. Тени шевельнулись вдоль стен. Эрик отступил.

Люциан не отпустил.

— Ненавидьте меня потом, — сказал он. — Сейчас дышите и думайте.

Плач повторился.

Тоньше.

Больнее.

— Мама…

Я застыла.

Люциан тоже услышал.

Его хватка ослабла на одно мгновение.

Этого хватило.

Я вырвала руку и побежала.