Глава 4. Та, у которой украли ребёнка

Я бежала, не разбирая дороги.

Академия вокруг меня менялась на ходу. Коридор, по которому мы только что шли, вытянулся, как живая кишка. Каменные плиты под ногами дрожали. Окна одно за другим гасли, будто кто-то задувал за ними дневной свет. Где-то за спиной Люциан выкрикнул моё имя, но голос его утонул в детском плаче.

— Мама…

Это слово было тоньше волоса и крепче цепи.

Оно тащило меня вперёд.

Мира.

Моя дочь.

Я ещё не видела её лица, не держала её в руках, не знала, какого цвета у неё глаза, как она смеётся, боится ли грозы, любит ли сказки, спит ли на боку или свернувшись клубком. Я знала только имя. Одно имя, возникшее на замёрзшем стекле.

И этого оказалось достаточно, чтобы перечеркнуть осторожность.

— Элиана, стой! — голос Люциана стал ближе.

Я не остановилась.

Он мог сколько угодно говорить о ловушках, о цене, о том, что академия играет на боли. Но если в этой проклятой каменной утробе действительно плакал ребёнок, я не собиралась стоять посреди моста и рассуждать, достаточно ли опасна надежда.

Надежда была опасна.

Я это уже знала.

Я прожила двенадцать лет рядом с мужчиной, надеясь, что он однажды выберет меня.

Теперь надежда имела другое имя.

Мира.

Я свернула в коридор, которого раньше не было. В этом я была уверена. Слева должен был быть пролёт лестницы, справа — глухая стена с фреской, где дети спали внутри раскрытых книг. Но вместо этого передо мной тянулся узкий проход, обитый тёмным деревом. По стенам висели маленькие серебряные колокольчики. Они не звенели, хотя я пробегала мимо так быстро, что воздух должен был задеть их.

Тишина здесь была неправильной.

Не пустой.

Выжидающей.

В конце коридора светилась дверь.

Белая.

Вся академия была чёрной, серой, синей, каменной, холодной. А эта дверь казалась вырезанной из кости или молока. На ней не было ни ручки, ни замка. Только тонкий узор: колыбель, окружённая короной из шипов.

Плач донёсся из-за неё.

Я остановилась так резко, что едва не упала.

Сердце билось в горле.

— Мира? — прошептала я.

За дверью что-то шевельнулось.

Потом голос, детский, слабый:

— Мама, мне холодно.

Мир исчез.

Осталась только дверь.

Я вскинула руку, чтобы коснуться узора, но чьи-то пальцы сомкнулись на моём запястье.

Люциан.

Он догнал меня бесшумно, но тяжело дышал. Серебряные глаза были яркими от гнева.

— Не трогайте.

— Она там.

— Вы не знаете.

— Я слышу её.

— Именно поэтому не трогайте.

Я попыталась вырвать руку.

— Отпусти.

— Нет.

— Люциан, если ты сейчас встанешь между мной и моим ребёнком, я забуду, что ты однажды пытался мне помочь.

— Хорошо, — сказал он. — Злитесь. Ненавидьте. Но сначала посмотрите.

— На что?

Он поднял свободную руку и щёлкнул пальцами.

В воздухе вспыхнула тонкая серебряная нить. Она протянулась от дверного узора к моему запястью. Не к браслету. К коже. К метке.

Потом появилась вторая нить.

Третья.

Десятки.

Все тянулись от двери ко мне.

— Это не зов ребёнка, — сказал Люциан. — Это крючок.

Я смотрела на нити и не хотела понимать.

— Она может быть там.

— Может. А может быть память, подделка, ловушка, кусок вашего страха, который академия обернула в голос.

— Академия хотела, чтобы я стала ректоршей.

— Академия хочет выжить. Это не одно и то же.

За дверью снова всхлипнули.

— Мама…

Я закрыла глаза.

От этого слова внутри меня поднималась не просто боль. Ярость. Дикая, слепая, первобытная. Такая, для которой королевский этикет не придумал красивого названия.

— Если это ловушка, — сказала я, — мы её вскроем.

— Не так.

— А как?

Люциан посмотрел на дверь.

— Нужен ключ.

— Где он?

— В архиве.

Я медленно повернулась к нему.

— Ты специально говоришь то, что я хочу услышать?

— Нет. Если бы я хотел вами управлять, сказал бы, что дверь откроется только кровью.

— А она откроется кровью?

— Скорее всего.

— Люциан.

— Но не вашей. И не сейчас.

В коридоре послышались шаги. Эрик появился первым, за ним Лира и профессор Эш. Лира была бледна, Эрик сжимал в руке короткий ученический жезл, а профессор выглядела так, будто за последние пять минут постарела на год.

— Все назад, — сказала она, едва увидев дверь.

— Что это? — спросила я.

Профессор Эш не ответила.

Люциан сделал это за неё:

— Детская Комната.

— Очень содержательно.

— Место, которого не должно существовать, — сказала наконец профессор. — Оно появляется только перед ректорами, связанными с незавершённой материнской клятвой.

Слова ударили почти физически.

— Значит, у меня была клятва?

— Да.

— Какая?

Профессор смотрела на дверь, а не на меня.

— Защитить ребёнка любой ценой.

Я рассмеялась.

Коротко. Без радости.

— Удобно. Клятву оставили, память забрали.

Лира тихо прошептала:

— Госпожа ректорша…

Я подняла руку, останавливая её.

Если сейчас кто-нибудь произнесёт сочувствие, я могу сорваться.

За дверью плач стих.

Стало хуже.

Молчание ребёнка страшнее крика.

Я шагнула вперёд, но Люциан снова удержал меня.

На этот раз мягче.

— Архив, — сказал он.

Я посмотрела на его руку.

Он отпустил сам.

— Веди, — сказала я.

Профессор Эш покачала головой.

— Малый архив откроется только после утверждения совета.

— Совет может потом написать жалобу на мою могилу, — ответила я. — Веди.

— Госпожа ректорша…

— Профессор, — я повернулась к ней, — я вчера потеряла корону. Сегодня выяснила, что у меня украли ребёнка. Не заставляйте меня тратить остатки вежливости на спор с женщиной, которая явно знает больше, чем говорит.

Её лицо стало жёстким.

— Иногда молчание спасает.

— Меня молчание двенадцать лет хоронило заживо.

Мы смотрели друг на друга.

И впервые я увидела в Магде Эш не только строгую наставницу, не только хранительницу правил. Усталость. Вину. Старую, глубокую, спрятанную под дисциплиной.

— Я не была при дворе, когда это случилось, — сказала она тихо. — Но когда академия начала шептать ваше имя, я поняла, что королевская ложь наконец нашла дорогу к нам.

— Когда она начала шептать?

— За три дня до вашего развода.

По спине прошёл холод.

— Значит, академия знала заранее.

— Академия чувствует трещины в клятвах.

Люциан резко посмотрел на неё.

— Магда.

— Она всё равно узнает.

— Не здесь.

Профессор сжала губы.

Мне надоело, что все вокруг говорят о моей жизни так, будто я стою за закрытой дверью.

— Что ещё?

Профессор Эш опустила взгляд на моё запястье.

— Ваш брак с Рейнаром не должен был разорваться.

— Он разорвал его при всём дворе.

— Нет, — сказала она. — Он попытался. Но браслет не снялся. Значит, магия не признала развод.

Я замерла.

Коридор стал слишком узким.

— Почему?

— Есть несколько причин.

— Назовите главную.

Она ответила после долгой паузы:

— Общий живой наследник.

Лира закрыла рот ладонью.

Эрик выругался шёпотом.

Я не почувствовала радости.

Странно, наверное. Узнать, что ребёнок, возможно, жив, и не ощутить счастья. Но счастье требует безопасности. А у меня была только новая грань ужаса.

Живой наследник.

Значит, Мира не просто существовала.

Она могла быть жива.

Где-то.

У кого-то.

Может быть, одна.

Может быть, напуганная.

Может быть, уверенная, что мать её бросила.

Я прижала ладонь к животу, как делала уже ночью, и почувствовала, что внутри меня поднимается не плач.

Приговор.

— Архив, — сказала я. — Сейчас.

На этот раз профессор Эш не спорила.

Мы ушли от белой двери, но я чувствовала её за спиной ещё долго. Как взгляд. Как открытую рану.

Когда мы свернули за угол, коридор с колокольчиками исчез. На его месте снова была каменная стена с фреской. Дети спали внутри раскрытых книг. Один из нарисованных детей открыл глаза и посмотрел на меня.

Я остановилась.

Люциан проследил за моим взглядом.

— Не отвечайте им.

— Я ничего не сказала.

— Иногда мыслей достаточно.

— Какая чудесная академия.

Эрик, идущий чуть позади, буркнул:

— Мы предупреждали.

Я обернулась.

— Ты пытался меня убить. Это немного отличается от предупреждения.

Он покраснел.

— Я думал…

— Что если я умру, вам всем станет легче.

Он опустил глаза.

— Да.

— А теперь?

Эрик молчал.

Лира толкнула его локтем.

— Теперь я не знаю, — выдавил он.

— Это уже лучше, чем глупая уверенность.

Профессор Эш повела нас вниз по лестнице, которой я раньше не видела. Она начиналась за гобеленом, где была изображена женщина с завязанными глазами и мечом в колыбели. Ступени уходили так глубоко, что воздух становился влажным. Стены здесь были не гладкими, а шероховатыми, словно мы спускались не в подвал, а в горло огромного каменного существа.

Лира шла рядом со мной и нервно теребила край рукава.

— Ты боишься архивов? — спросила я.

Она вздрогнула.

— Все боятся архивов.

— Что там случилось?

— У нас на первом курсе был мальчик, Норрен. Он хотел узнать, почему его мать отдала его в академию и ни разу не написала. Пробрался в малый архив ночью.

— И?

— Утром он вышел стариком.

Я остановилась.

— Что?

Лира быстро заговорила, будто боялась, что я передумаю идти, и одновременно надеялась на это:

— Не совсем стариком. Лицо осталось прежним, но волосы поседели, руки тряслись, а глаза… Он сказал, что прожил всю жизнь матери за одну ночь. Всю. От рождения до смерти. И когда его спросили, что он узнал, он ответил: она не отдала его. Она умерла, защищая его от людей короны.

Я медленно посмотрела на профессора Эш.

— И после этого вы не сожгли архив?

— Архив не виноват в том, что правда бывает жестокой.

— Удобная философия для хранителей опасных мест.

— Не хранить их ещё опаснее, — сказала она. — Короны меняются. Династии лгут. Хроники переписывают. Архивы помнят.

Люциан добавил тихо:

— А память всегда мстит, если её слишком долго запирают.

Я посмотрела на него.

— Ты говоришь как человек, который пытался.

— Я говорю как человек, который не смог.

Ни Лира, ни Эрик не поняли, о чём речь. Профессор Эш поняла. Её лицо стало каменным.

Внизу лестница закончилась залом с низким потолком. Там не было дверей, только семь арок. Над каждой висел символ: перо, глаз, капля крови, ключ, разбитая корона, детская ладонь и пустое зеркало.

— Малый архив за аркой пера, — сказала профессор Эш. — Записи брачных клятв и официальных магических договоров там.

Я посмотрела на арку с детской ладонью.

— А там?

— Нет.

— Я спросила, что там.

Люциан ответил:

— Архив родовых потерь.

— Мне туда.

— Нет, — сказали они с профессором одновременно.

Я усмехнулась.

— Как слаженно.

Профессор Эш встала перед аркой с ладонью.

— Туда не входят без подготовки. Никогда. Даже ректоры.

— Почему?

— Потому что он не показывает документы. Он показывает то, что ребёнок чувствовал в момент потери.

Воздух вышел из лёгких.

Я не сразу смогла вдохнуть.

То, что ребёнок чувствовал.

Мира.

Если её забрали у меня младенцем, что она могла чувствовать? Холод? Голод? Страх? Отсутствие рук, которые должны были держать её?

Нет.

Не сейчас.

Если я войду туда первой, Люциан окажется прав. Архив меня не ранит — он разорвёт.

— Хорошо, — сказала я. — Сначала брачный архив.

Никто не скрыл облегчения.

Это меня разозлило, но я промолчала.

Мы вошли под арку пера.

Малый архив оказался совсем не таким, как я ожидала. Не пыльные шкафы, не бесконечные полки до потолка. Круглая комната с сотнями висящих в воздухе свитков. Они медленно вращались, словно спящие птицы. В центре стоял стол из светлого дерева. На нём лежала тонкая серебряная пластина.

— Положите руку, — сказала профессор Эш. — Назовите то, что ищете.

Я подошла.

— Королевский брачный договор между Рейнаром Арвентом и Элианой Вейр.

Пластина нагрелась под ладонью.

Свитки над нами зашевелились. Несколько вспыхнули, погасли, исчезли обратно в сумрак. Один отделился от остальных и плавно опустился на стол.

Он был перевязан белой лентой.

Той самой.

Я помнила её.

В день свадьбы Рейнар держал этот свиток между нами. Его пальцы были тёплыми. Он смотрел на меня иначе. Или мне хотелось так думать.

“Теперь всё, что будет у меня, будет и твоим”, — сказал он тогда.

А я поверила.

Какая юная, глупая, отчаянно голодная до любви девочка жила во мне тогда.

Я развязала ленту.

Текст был знаком. Первые строки, обычные для королевских браков. Союз крови и престола. Обязанности супругов. Защита королевства. Право наследования.

Потом буквы дрогнули.

И между строк проступил другой текст.

Не чернилами.

Кровью.

Лира тихо ахнула.

Профессор Эш шагнула ближе.

Я читала вслух, потому что иначе слова могли показаться кошмаром.

— “Первенец королевской крови, рождённый от союза Арвента и Вейр, передаётся Хранителям Трона до пробуждения истинной матери”.

Тишина стала мёртвой.

Я перечитала строку.

Потом ещё раз.

— Что значит “передаётся”? — спросила я.

Никто не ответил.

Я ударила ладонью по столу.

— Что значит “передаётся”?

Свитки над нами вздрогнули.

Профессор Эш побледнела, но ответила:

— Старая формулировка. Её использовали в династиях, где ребёнка временно изымали из родительской линии для защиты престола.

— Изымали?

Я почти не узнала свой голос.

— Вы говорите о ребёнке, как о перстне, который можно положить в сейф.

Люциан стоял неподвижно.

Слишком неподвижно.

— Хранители Трона, — сказала я. — Кто это?

Профессор Эш медленно покачала головой.

— Тайный орден при королевской крови. Считалось, что он исчез двести лет назад.

Люциан произнёс:

— Не исчез.

Все посмотрели на него.

— Ты знал, — сказала я.

— Подозревал.

— Не играй словами.

— Я не знал, что строка есть в вашем договоре.

— Но знал об ордене?

— Да.

— Почему молчал?

— Потому что до этой минуты это было не доказательство, а старая рана.

Я взяла свиток обеими руками, заставляя себя не порвать его.

— “До пробуждения истинной матери”, — прочитала я снова. — Что это значит?

Верна Сол, которая до этого молчала, тихо сказала:

— Возможно, мать должна вспомнить.

Я закрыла глаза.

Они украли ребёнка.

Стерли память.

А потом оставили в договоре условие, по которому ребёнок оставался у них, пока я не вспомню.

Безупречная тюрьма.

Жестокость, написанная юридическим языком.

— Кто подписал это? — спросила я.

Пальцы сами побежали к нижней части свитка.

Там были подписи.

Моя.

Рейнара.

Верховного мага Ольвена.

Канцлера.

И ещё одна.

Серафина Лаур.

Я медленно подняла голову.

— В день свадьбы Серафина не имела никакого отношения к королевскому дому.

Профессор Эш смотрела на подпись так, будто видела призрака.

— Её подпись скрыта под печатью свидетеля.

— Почему?

Люциан подошёл ближе.

— Потому что она была не фавориткой. Она была приставлена к браку с самого начала.

Перед глазами вспыхнуло гранатовое платье. Тонкая улыбка. Её “сочувствие” в зале. Шпильки в виде маленьких корон.

Она не появилась потом.

Она ждала.

Все эти годы.

— Я убью её, — сказала я тихо.

Эрик вздрогнул.

Люциан ответил спокойно:

— В очередь.

Я посмотрела на него.

Он не улыбался.

— Что она сделала тебе?

Профессор Эш резко произнесла:

— Не сейчас.

— Нет, — сказала я. — Сейчас. Я устала от людей, которые решают, какое горе можно обсуждать, а какое подождёт.

Люциан взял свиток и указал на подпись Серафины.

— Такая же подпись была в договоре моей невесты.

Лира выдохнула:

— Вашей…

Он не посмотрел на неё.

— Её звали Амира.

Имя упало между нами тихо, но тяжело.

Профессор Эш закрыла глаза.

— Амира тоже родила ребёнка? — спросила я.

— Нет, — сказал Люциан. — Она умерла раньше.

— Тогда почему договор?

Его лицо стало таким пустым, что я поняла: он не хотел говорить. Но сказал.

— Потому что ребёнок был во мне.

Я не сразу поняла.

Люциан посмотрел на меня.

— Не буквально. Магия памяти иногда оставляет жизнь там, где тело уже не может её выносить. Амира была хранительницей родовой клятвы. Её ребёнок должен был стать ключом к печати. Когда её убили, я попытался сохранить то, что осталось. Сердце ребёнка. Её сердце. Своё. Всё смешалось.

Он говорил ровно.

Слишком ровно.

— Поэтому говорят, что у меня нет сердца. Потому что часть его заперта в ритуале, который я не смог завершить.

Я вдруг вспомнила, как он сказал: сердце у меня есть, просто оно мне не принадлежит.

И мне стало холодно.

— Серафина была там?

— Она принесла приказ.

— От Рейнара?

— Нет.

— От кого?

Люциан посмотрел на свиток.

— От тех, кто сидит выше королей и ниже проклятий.

— Хранители Трона.

— Да.

Я медленно провела пальцами по строке о первенце.

— Значит, Мира у них.

— Возможно.

— Люциан.

— Элиана, я не буду давать обещание там, где у меня нет доказательств.

— Но она жива.

Он молчал.

— Браслет не снялся, — сказала я. — Развод недействителен из-за живого наследника. Ты сам это слышал.

— Да.

— Значит, она жива.

— Или магия считает её живой.

Я закрыла лицо руками.

Эта разница была невыносима.

Жива.

Или считается живой.

В магическом мире даже надежда могла оказаться юридической формулировкой.

Лира тихо сказала:

— Госпожа ректорша…

— Не надо.

— Там ещё строка.

Я убрала руки.

Лира стояла с другой стороны стола и смотрела на свиток. Пальцы её дрожали.

Я обошла стол.

Под подписью Серафины действительно проступала ещё одна строчка. Очень мелкая. Такая тонкая, что её можно было принять за декоративную линию.

— “В случае сопротивления матери память передать в хранилище Ночной Короны”.

Профессор Эш прошептала:

— Нет.

Люциан выругался.

Я же вдруг почувствовала странное спокойствие.

Так бывает, когда боль становится слишком большой, и душа перестаёт пытаться вместить её всю сразу.

— Значит, мои воспоминания здесь.

Никто не ответил.

— Не в дворце. Не у Рейнара. Не у Ольвена. Здесь.

Профессор Эш шагнула ко мне.

— Элиана, послушайте. Если память передали академии, значит, она не просто сохранена. Она стала частью проклятия.

— Где?

— Мы не знаем.

— Кто знает?

Тишина.

Ответ пришёл не от них.

Один из свитков над нами вспыхнул и сгорел прямо в воздухе. Пепел не упал. Он закружился, собрался в маленькую серую ладонь и указал на арку с детским знаком за пределами комнаты.

Архив родовых потерь.

Я вышла из-за стола.

Люциан встал передо мной.

— Нет.

— Уйди.

— Сейчас вы не войдёте туда.

— Там моя память.

— Там ваша боль в чистом виде.

— Моя дочь в чистом виде где-то без меня уже двенадцать лет!

Голос сорвался, ударил по стенам, по свиткам, по людям.

Комната вздрогнула.

Свитки начали вращаться быстрее.

Профессор Эш подняла руки.

— Спокойно.

— Я была спокойной двенадцать лет, — сказала я. — Достаточно.

Люциан не отступил.

— Если войдёте туда сейчас, архив покажет момент, когда её у вас забрали. Не документ. Не запись. Её страх. Ваш крик. Всё сразу. Вы можете не выйти.

— А если не войду?

— У вас будет шанс подготовиться.

— Нет. У меня будет ещё один день, когда кто-то решает, что я должна ждать.

Он сжал челюсть.

— Я не ваш враг.

— Тогда не стой как враг.

Серебряные глаза стали жёстче.

— Иногда враг — единственный, кто не даст вам погибнуть от собственной любви.

Я ударила его магией.

Не специально.

Я даже не знала, как.

Тень вырвалась из меня, как хлыст, и отбросила Люциана к стене. Лира вскрикнула. Эрик схватил её за руку и потянул назад. Профессор Эш бросилась к Люциану.

Я застыла.

— Люциан…

Он поднялся почти сразу. Медленно. Из уголка его губы текла кровь.

Он посмотрел на меня без упрёка.

Это было хуже, чем если бы он разозлился.

— Вот почему, — сказал он.

Я отступила на шаг.

Магия дрожала вокруг моих пальцев. Чужая и моя одновременно.

— Я не хотела.

— Хотели. Просто не его.

Эти слова остановили меня.

Не его.

Я хотела ударить не Люциана.

Я хотела ударить Рейнара. Серафину. Ольвена. Хранителей. Двор. Годы. Себя — ту, которая не вспомнила раньше.

Я опустила руки.

Тени исчезли.

— Простите, — сказала я.

Люциан вытер кровь пальцами.

— Не тратьте извинения. Они скоро понадобятся тем, кто заслужил вашу ярость.

Профессор Эш посмотрела на него так, будто он сказал именно то, чего не следовало.

— Что ты предлагаешь?

— Открыть ей часть.

— Люциан, нет.

— Или она войдёт целиком и сломается.

Я не стала спорить. Впервые за последние часы я поняла, что он прав.

Не потому, что имел право решать за меня.

А потому, что я сама чувствовала: если сейчас увижу всё, меня может не остаться.

Профессор Эш устало закрыла глаза.

— Частичный допуск к архиву родовых потерь требует трёх свидетелей и якоря.

— Свидетели есть, — сказал Люциан.

— Якорь?

Он посмотрел на меня.

— Я.

— Нет, — сказала профессор.

— Да.

— Ты не выдержишь чужую материнскую потерю, если твоя собственная не закрыта.

— Не закрыта, значит, дверь уже открыта.

Профессор Эш выглядела так, будто готова ударить его.

— Ты всегда был упрямым идиотом.

— Зато полезным.

Я вмешалась:

— Что значит якорь?

Люциан повернулся ко мне.

— Я буду держать вас в настоящем, пока архив покажет прошлое. Если вы начнёте проваливаться, вы услышите мой голос и вернётесь.

— А если нет?

— Тогда мы оба пожалеем, что утром не ограничились чаем.

Я смотрела на него.

Мужчина без сердца.

Изгнанный архимаг.

Человек, которого обвиняли в смерти невесты.

Тот, кто не утешал, не жалел, не обещал невозможного. И всё же стоял здесь, с кровью на губах, готовый войти со мной в чужой кошмар.

— Почему? — спросила я тихо.

Он понял вопрос.

— Потому что у меня не получилось спасти Амиру.

— Я не она.

— Знаю.

— А Мира не тот ребёнок, которого потерял ты.

— Знаю.

— Тогда почему?

Люциан ответил не сразу.

— Потому что если такие двери снова открываются, кто-то должен наконец пройти до конца.

Мы вышли из малого архива.

Арка с детской ладонью ждала.

Теперь она не казалась просто символом. Ладонь была маленькой, выпуклой, как отпечаток настоящего ребёнка в мягком воске. Я протянула руку, но остановилась, не касаясь.

Профессор Эш встала слева. Верна Сол — справа. Лира и Эрик остались позади, хотя я велела им уйти. Оба отказались. Лира сказала, что принесла чай ректорше и теперь технически отвечает за её выживание. Эрик сказал, что всё ещё не решил, хочет ли моей смерти, и потому должен проследить.

В другое время я бы улыбнулась.

Не сейчас.

Люциан встал напротив меня.

— Дайте руку.

Я протянула.

Он снял перчатку и взял мою ладонь.

Его пальцы были холодными.

Но хватка — живая.

— Слушайте мой голос, — сказал он. — Что бы вы ни увидели, помните: это было. Не есть. Было.

Я кивнула.

Профессор Эш произнесла заклинание.

Верна Сол достала ключ без зубцов и повернула его в воздухе.

Ладонь на арке раскрылась.

За ней была темнота.

Не комната.

Не коридор.

Воспоминание.

Люциан сжал мою руку.

— Дышите.

Я шагнула вперёд.

Сначала пришёл запах.

Горькие травы. Кровь. Мокрая ткань. Воск от свечей.

Потом звук.

Мой собственный крик.

Я лежала на широкой кровати в королевской детской. Не в спальне. Именно в детской, где стояла белая колыбель. Волосы прилипли к лицу. Руки дрожали. Всё тело было разорвано болью и облегчением.

Рядом кто-то сказал:

— Девочка.

И я заплакала.

Не от горя.

От счастья.

Такого полного, огромного, невозможного, что оно не помещалось в груди.

— Дайте, — прошептала я. — Дайте мне её.

Мне положили на грудь тёплый крошечный комочек.

Она была красная, сердитая, живая.

Моя.

У неё были тёмные волосики и крошечная родинка у губы.

Я коснулась её щеки пальцем.

— Мира, — сказала я.

Я вспомнила.

Имя выбрала я.

Не Рейнар. Не совет. Не род.

Я.

Мира открыла ротик и издала тонкий звук. Не плач. Возмущение.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Да, я тоже недовольна этим миром. Но мы с тобой справимся.

Кто-то за спиной тихо всхлипнул.

Марта.

Моя Марта была там.

Молодая, бледная, счастливая.

— Она прекрасна, Ваше Величество.

— Нет, — сказала я. — Она невозможна.

Дверь открылась.

Рейнар вошёл.

Он был без короны. В простой тёмной рубашке, волосы растрёпаны, лицо бледное. Я никогда не видела его таким испуганным.

Он остановился на пороге.

— Девочка? — спросил он.

— Дочь, — сказала я.

Слово было важнее.

Он подошёл медленно.

Я ждала улыбки. Радости. Того, что должно было быть между нами в этот миг.

Рейнар смотрел на ребёнка.

Долго.

Потом на меня.

И в его глазах было что-то такое, от чего счастье во мне дрогнуло.

Не ненависть.

Не разочарование.

Страх.

— Рейнар? — прошептала я.

Он протянул руку и коснулся волос Миры. Так осторожно, будто боялся, что она рассыплется.

— Она не должна была родиться сейчас.

— Что?

В комнату вошёл Ольвен.

За ним — канцлер.

За ними — Серафина.

Я резко прижала ребёнка к себе.

— Что она здесь делает?

Серафина была в сером, как в видении. Лицо спокойное. Слишком спокойное для женщины, стоящей у постели только что родившей королевы.

— Ваше Величество, — сказала она мягко. — Прошу, не волнуйтесь. Это повредит вам.

— Выйдите.

Она посмотрела на Рейнара.

Не на меня.

На него.

— Приказ должен быть исполнен до рассвета.

Я повернулась к мужу.

— Какой приказ?

Рейнар стоял неподвижно.

— Элиана…

— Какой приказ?

Мира завозилась у меня на груди и заплакала.

Я закрыла её собой, насколько могла.

Ольвен поднял посох.

— Простите, Ваше Величество.

— Не подходи.

Марта бросилась между нами.

— Нельзя! Она же ребёнок!

Канцлер ударил её заклинанием.

Марта упала.

Я закричала.

Рейнар шагнул вперёд, но остановился.

Остановился.

Этого я не забуду никогда.

Он мог приказать им выйти.

Мог выхватить меч.

Мог встать рядом.

Но он остановился.

Серафина подошла к постели.

— Девочка не пострадает, если вы отдадите её добровольно.

— Я убью тебя.

— Сейчас вы едва можете поднять руку.

Она была права.

И я ненавидела её за это.

Ольвен начал читать заклинание. Мир поплыл. Пальцы слабели. Мира плакала громче.

— Рейнар! — закричала я. — Сделай что-нибудь!

Он закрыл глаза.

Закрыл.

Глаза.

— Это ради королевства, — сказал он.

Моё сердце умерло в тот миг.

Не вчера в зале.

Тогда.

Я просто не помнила.

Серафина вытащила Миру из моих рук.

Я пыталась удержать. Царапалась. Кричала. Умоляла. Клялась. Приказывала.

Моё тело не слушалось.

Мира плакала.

И вдруг маленькая ладонь сжала мой палец.

На одно мгновение.

Одно.

— Мама, — сказала память голосом без слов.

Потом её забрали.

Я кричала так, что в окнах треснули стёкла.

Ольвен подошёл ближе.

— Королева не должна помнить.

Я увидела Рейнара в последний раз перед тем, как заклинание ударило.

Его лицо было мокрым.

Он плакал.

Но всё равно молчал.

Тьма рухнула.

Я вырвалась из архива с криком.

Не сразу поняла, где нахожусь. Каменный зал. Арки. Профессор Эш. Лира в слезах. Эрик белый как мел. Верна Сол, шепчущая молитву.

Люциан держал меня за плечи.

— Элиана. Это было. Не есть. Слышите меня? Это было.

Я не могла дышать.

— Он видел.

— Дышите.

— Он был там.

— Я знаю.

— Он позволил.

Голос сорвался на рычание.

Магия взметнулась вокруг меня, и все арки раскрылись разом. Свитки, зеркала, ключи, кровавые капли — всё закружилось в воздухе.

Люциан не отпустил.

— Смотрите на меня.

— Я убью его.

— Возможно.

— Не возможно. Обязательно.

— Тогда сначала выживите.

Я вцепилась в его рукава.

— Она плакала.

Гнев исчез так же внезапно, как поднялся.

Осталась только мать, которой вернули самый страшный миг её жизни.

— Она плакала, Люциан. Она звала меня, а я не смогла…

Он притянул меня к себе.

Не как мужчина.

Как человек, который понял, что я сейчас рассыплюсь.

Я уткнулась лицом в его грудь и впервые закричала так, как не позволяла себе даже в памяти.

Никто не сказал мне быть сильной.

Никто не сказал, что ректорше не подобает.

Даже академия молчала.

Когда крик закончился, внутри осталась пустыня.

Люциан тихо сказал:

— Теперь вы знаете.

Я отстранилась.

Слёзы высохли на лице. Руки больше не дрожали.

— Нет, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Теперь я помню.

Профессор Эш медленно подняла голову.

— Это разные вещи?

— Да.

Я повернулась к арке с детской ладонью.

— Знать можно и молчать. Помнить — значит идти.

Из темноты архива донёсся детский голос.

Не плач.

Шёпот.

— Мама?

Все замерли.

Я шагнула к арке, но на этот раз не бросилась внутрь.

— Мира, — сказала я.

Тишина.

Потом голос, едва слышный:

— Ты наконец меня услышала?

Свет в зале погас.