Глава 4. Я не отдам тебе детей

Рейнар ударил в дверь снова. Не кулаком. Пламенем. Защитная пластина над косяком взвыла тонко, будто живое существо, и погасла. Дерево не загорелось, но по нему пробежали темные прожилки, как по обожженной коже. — Алиана! Лея прижалась к матери так сильно, что у Алианы заболели ребра. Арсен стоял перед горящими буквами на полу. Огонь уже обвил его пальцы, тонкий, злой, слишком яркий для пятилетнего ребенка. Мирон смотрел на выжженную строку и был бледнее стены. «Мать не вписана в право защиты». Эти слова горели ровно. Без дрожи. Без сомнения. Закон. Самое страшное слово, когда его произносит тот, кто сильнее. — Мам, — прошептала Лея. — Они меня заберут? Алиана опустила ладонь ей на затылок и заставила себя говорить спокойно. — Нет. — Но там написано… — Там написано то, что хотят они. Не то, что будет. Мирон медленно повернулся к ней. — Это не ложь. — Я знаю. — Нет, мам. Ты не поняла. Голос не лгал. Если мы не пойдем, они правда смогут сказать, что ты не имеешь права нас защищать. — Сказать смогут многое. — Не сказать. Сделать. На последнем слове его голос сорвался. Арсен дернулся к двери: — Тогда я сожгу этот пол. — Нет. — Сожгу! — Арсен! Он застыл, но огонь не погас. За дверью снова раздался удар. На этот раз засов треснул. Рейнар сдерживался, Алиана это понимала. Если бы не сдерживался, двери уже не было бы. — Алиана, открой! — его голос стал ниже. Опаснее. — Я чувствую древнее пламя. Алиана закрыла глаза на одно короткое мгновение. Вот и новая прекрасная подробность. Древнее пламя. Первое. То самое, о котором Рейнар говорил вполголоса, а Совет, видимо, мечтал наложить лапы обеими руками. Она отпустила Лею, подошла к двери и сняла остатки засова. Рейнар вошел сразу. Не ворвался. Вошел. Но так, что комната стала меньше. За его спиной мелькнули двое воинов Моргрейвов. Они остались на крыльце, как и было велено. Рейнар сделал один шаг внутрь — и замер, увидев детей. Арсен мгновенно развернулся к нему, выставив руку. Между ними вспыхнула узкая огненная полоса. — Не подходите. Рейнар остановился. — Не подойду. — Вообще. — Хорошо. Он сказал это без раздражения. И именно это, кажется, сбило Арсена больше всего. Рейнар перевел взгляд на пол. Горящие буквы отразились у него в глазах. Лицо стало жестким. — Кто вызвал? — Пол, — сказал Мирон. Алиана покосилась на сына. — Очень полезное уточнение. — Ну а что? Мы не знаем кто. Рейнар медленно опустился на одно колено возле выжженных строк, но не коснулся их. — Это не Совет. Алиана резко посмотрела на него. — Что? — Не напрямую. Совет может обратиться к родовому пламени, но такие слова пишет не канцелярия. Это отклик древней книги. — Прекрасно. Теперь против меня еще и мебель с историей. — Не мебель, — машинально сказал Рейнар. — Мне сейчас правда не до точности терминов. Он принял резкость молча. Потом поднял голову. — Это хуже, чем я думал. — Какая неожиданность. А я почти решила, что день налаживается. Мирон тихо сказал: — Сарказм чистый. — Мирон. — Я просто помогаю. Рейнар посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло почти невольное тепло. Осторожное. Испуганное. Такое, от которого Алиане захотелось заслонить сына. Не смей привыкать к ним взглядом. Не смей любить их так быстро, будто не было пяти лет. — Объясняйте, — сказала она. Рейнар поднялся. — У каждого драконьего рода есть книга огня. Она признает кровь, имена, права наследования и защиту. У великих родов эти книги связаны с Первым пламенем — древним законом до Совета, до королевских печатей, до нынешних родовых договоров. — То есть старый закон сильнее нового? — Иногда. — Как удобно для тех, кто его толкует. — Да. Снова это тяжелое «да». Без защиты. Алиана сжала пальцы. — Что значит «мать не вписана в право защиты»? Рейнар молчал слишком долго. — Говорите, — сказала она. — Если дети признаны носителями древней крови, их защитником по умолчанию становится род отца. Комната будто качнулась. Лея тихо пискнула. Арсен шагнул к матери. Мирон произнес: — Вот это уже мерзость, но не ложь. Алиана смотрела на Рейнара. — По умолчанию. — Да. — То есть я их родила, кормила, прятала, лечила, держала на руках, когда они горели от жара, а какая-то древняя книга считает, что защищать их должны те, кто пять лет назад лишил их имени? — Считает не книга. — Неважно. — Важно. Книгу можно обойти. Людей — сложнее. — Тогда начните с людей. Кто вписал эту строку? Рейнар посмотрел на выжженные буквы. — Тот, кто заранее вычеркнул детей из моей родовой книги, мог оставить привязку к Первому пламени. Когда Лея проявила серебряный огонь, привязка проснулась. — Карр? — Скорее всего. — Скорее всего? — Алиана… — Нет. Не надо этого тона. Мне не нужны ваши осторожные догадки. Мне нужны ответы. — У меня нет всех ответов. — А у меня нет лишних детей, чтобы проверять ваши предположения. Он вздрогнул. Арсен сказал тихо: — Мама. В этом «мама» было не предупреждение. Просьба. Он услышал, как в ее голосе ломается что-то опасное. Алиана вдохнула. Раз. Еще раз. Руки дрожали, но она сжала их так сильно, что ногти впились в ладони. — Хорошо. Что будет, если мы явимся? — Проверка родового пламени. Пламя определит, есть ли у детей кровь Моргрейвов. — Она есть. — Да. — Тогда что проверять? — Почему их имена не вписаны. Кто выжег их из книги. И кому сейчас принадлежит право защиты. — Принадлежит? Слово вышло таким холодным, что Лея всхлипнула. Рейнар сразу поправился: — Кто имеет право отвечать за них по закону. — Я. — По человеческому — да. — По всякому. — Я хочу, чтобы было так. Алиана засмеялась. Один раз. Коротко. — Какое счастье. Лорд Моргрейв хочет, чтобы мать имела право на собственных детей. — Не бей словами туда, где я и так знаю, что виноват. — Нет, Рейнар. Вы знаете, что виноваты, когда я напоминаю. Это разные вещи. Он посмотрел прямо на нее. — Я помню каждое утро. Тишина стала плотной. Даже дети замолчали. Алиана почувствовала, как что-то внутри дрогнуло — не доверие, нет. Просто старая боль узнала чужую и на миг перестала рычать. Она ненавидела это. — Не делайте из своей вины плату за разговор, — сказала она тише. — Мне нечем вам сочувствовать. — Я не прошу. — А что просите? Рейнар посмотрел на детей. Арсен тут же напрягся. Мирон прищурился. Лея спряталась за Алиану, но одним глазом все равно смотрела. — Позволь мне поехать с вами. — Нет. — Тогда рядом. — Нет. — За вами. — Рейнар. — Я не буду приближаться к детям без твоего разрешения. Не буду говорить от их имени. Не буду называть их своими перед Советом, если ты запретишь. — Они не вещь, чтобы я запрещала вам слова собственности. — Я понимаю. — Не уверена. — Я учусь понимать. Арсен фыркнул. Совсем как взрослый. Рейнар перевел взгляд на него. — Ты хотел что-то сказать? — Хотел. — Арсен, — предупреждающе сказала Алиана. — Нет, пусть, — сказал Рейнар. — Он имеет право. Арсен вышел вперед. Маленький, тонкий, с пятном сажи на рукаве и взглядом, от которого некоторые взрослые отступили бы быстрее, чем от огня. — Если вы знали, что Совет плохой, почему отдали нас им тогда? Рейнар побледнел. Вопрос попал туда, куда должен был. — Я не знал о вас. — О маме знали. Лея замерла. Мирон перестал теребить повязку. Алиана закрыла глаза. Вот оно. Вопрос, который она сама задавала себе пять лет. С разными словами, в разные ночи, при разном детском плаче. Если ты не знал о детях — хорошо. Но обо мне ты знал. Рейнар не отвел взгляда от сына. — Знал. — И отдали. — Да. — Почему? Рейнар вдохнул так, будто воздух вдруг стал стеклом. — Потому что поверил доказательствам, которые должен был разорвать и проверить сам. — Значит, вы глупый? Мирон хмыкнул. Лея шепнула: — Арсен… Рейнар ответил: — В тот день — да. Арсен прищурился. — И слабый? Пауза. — Да. Алиана не хотела смотреть на Рейнара. Смотрела. Потому что не каждый мужчина, тем более дракон и глава рода, скажет это пятилетнему мальчику. Без злости. Без «как ты смеешь». Без попытки стать выше. — А сейчас? — спросил Арсен. — Сейчас я все еще виноват. Но уже не слабый настолько, чтобы снова молчать. Мирон тихо прислушался. — Это почти чисто. — Почти? — спросил Рейнар. — Вы боитесь. — Да. — Чего? Рейнар посмотрел на Алиану. Потом на Лею, на Арсена, на Мирона. — Что опоздал настолько, что никакая правда уже не будет иметь значения. Мирон замолчал. Лея вдруг вышла из-за матери и спросила: — А вы нас любите? Алиана резко вдохнула. — Лея. Дочь не обернулась. Она смотрела на Рейнара серьезно, с той беспощадной детской прямотой, перед которой не спасают ни титулы, ни возраст, ни драконья кровь. Рейнар застыл. Он не имел права ответить легко. И, кажется, понял это. — Я не знаю вас, — сказал он наконец. Лея опустила глаза. Алиана уже шагнула вперед, чтобы поднять дочь на руки, но Рейнар добавил: — Но когда я увидел вас на площади, мне стало страшно так, как не было никогда. Не за себя. За вас. И если любовь начинается с того, что чужая боль становится важнее своей, то, наверное, начинается. Лея подняла глаза. — Это сложно. — Да. — Мирон? Мирон насупился. — Не врет. Но говорит как взрослый, которому надо все испортить словами. Лея подумала и кивнула: — Понятно. Алиана прижала пальцы к переносице. Это все было неправильно. Рейнар не должен был сидеть в ее тесном доме, отвечать детям и звучать почти честно. Дети не должны были привыкать к его голосу. Она не должна была замечать, что он смотрит на их ободранные стулья, дырявую скатерть, стопку детских чашек у печи и каждый предмет будто получает как новый приговор. В комнату вдруг постучали. Все вздрогнули. Но стук был не властный. Знакомый. — Алиана? — раздался голос Берты. — Я одна. Не сожгите соседку, мне еще тесто ставить. Алиана выдохнула. — Войдите. Берта открыла дверь локтем, потому что в руках держала корзину, накрытую полотенцем. На пороге она увидела Рейнара, задержалась взглядом на его лице и сказала: — Вот, значит, какой. Рейнар чуть склонил голову. — Госпожа. — Для вас — вдова Берта. Госпожа я только для тех, кто не бросает беременных жен у ворот. Мирон громко кашлянул. Арсен впервые за весь день почти улыбнулся. Алиана устало сказала: — Берта. — Что Берта? Я старше, мне можно. Рейнар не возразил. Берта поставила корзину на стол и раскрыла полотенце. — Пироги. Хлеб. Сыр. Для детей медовые лепешки. Сора принесет молоко. Нелла собирает женщин. Если поедете в столицу, одни не поедете. Алиана застыла. — Берта, нет. — Да. — Это опасно. — А сидеть и ждать, пока к тебе придут с печатью и заберут детей, безопасно? — Вы не понимаете, с кем связываетесь. Берта посмотрела на Рейнара. — С теми, кто считает, что мать можно вычеркнуть строчкой на полу? Очень даже понимаю. У нас тут каждая вторая с такими сталкивалась, только без драконьих понтов. Рейнар опустил глаза. Умный. — Берта, — мягче сказала Алиана, — я благодарна. Правда. Но Совет родов — не лавочник, с которым можно ругаться из-за цены на муку. — А мы и не ругаться. Мы свидетельствовать. Алиана замолчала. Берта довольно кивнула, будто именно такой реакции и ждала. — На площади были люди. Все видели, что девочку напугали. Все видели, что мальчик никого не трогал, пока к нему не полезли. Все видели, что ты закрывала их собой. Если Совет хочет сделать вид, будто дети безнадзорные, пусть попробует при свидетелях. Рейнар тихо произнес: — Это разумно. Берта повернулась к нему. — Вас не спрашивали. — Я знаю. — И не надо смотреть на Алиану так, будто она чудо из легенды. Она пять лет тут работала, пока вы где-то теряли память и честь. Мирон прошептал: — Мне она нравится. — Мне тоже, — сказала Лея. Берта ткнула пальцем в Рейнара: — А вам еще нет. — Это справедливо, — ответил он. — Не подлизывайтесь, я старая, но не дура. Алиана не выдержала и все-таки коротко рассмеялась. Смех вышел странный. Почти рваный. От усталости, страха, абсурда. Но дети сразу посмотрели на нее иначе. Лея даже улыбнулась. И это решило больше, чем все доводы. Она не будет прятаться в доме до вечера, пока древнее пламя само перепишет их жизнь. Она поедет. Не как обвиняемая. Не как изгнанная. Не как мать без прав. Как женщина, которая умеет читать документы и заставлять мужчин жалеть о небрежных формулировках. — Хорошо, — сказала Алиана. Рейнар поднял голову. Берта довольно подбоченилась. — Мы едем в столицу, — продолжила Алиана. — Сегодня. Но на моих условиях. — Говори, — сказал Рейнар. — Первое. Дети едут со мной в одной карете. Не с вами, не с вашими людьми, не с представителем Совета. — Да. — Второе. Никто не касается детей без моего разрешения. Даже лекарь. Даже маг. Даже вы. — Да. — Третье. Я хочу письменную гарантию, что до окончания проверки дети не будут разделены. — Сделаю. — Не «сделаю». Напишете сейчас. Рейнар кивнул. — Сейчас. Берта хмыкнула: — Чернила у нас есть. Совесть, смотрю, привезли не всю, но для начала хватит. Алиана продолжила: — Четвертое. Со мной едут свидетели из Лисса. — Сколько? — Сколько поместится. — Мои люди обеспечат им защиту. — Ваши люди будут держаться на расстоянии, пока я не решу иначе. — Хорошо. — Пятое. В столице вы не говорите от моего имени. Ни одной фразы. Если Совет задает вопрос мне, отвечаю я. Рейнар задержал взгляд на ней. — А если они попробуют тебя унизить? — Тогда вы увидите, как это делают профессионально в ответ. Берта одобрительно кивнула: — Наша девочка. Впервые за весь разговор на лице Рейнара мелькнуло что-то почти живое. Не улыбка. Гордость? Нет. Он не имел на нее права. Скорее больное восхищение, которое он тут же спрятал. — Шестое, — сказала Алиана. — Есть еще? — Да. Самое важное. Она подошла ближе. Не к нему — к границе между прошлым и настоящим, которую он все еще пытался перейти. — Если в какой-то момент Совет, род, древнее пламя или вы лично попробуете забрать у меня детей, я перестану играть в закон. Понимаете? Рейнар смотрел на нее неподвижно. — Да. — Нет, вы не понимаете. Я не дракон. У меня нет крыльев, родового пламени и армии. Но я пять лет выживала там, где по вашим законам должна была умереть. Поэтому если меня загнать в угол, я найду способ укусить даже чудовище. И вы будете первым, если встанете между мной и детьми. Арсен подошел и встал рядом с ней. Мирон — с другой стороны. Лея, подумав, обняла мать за ногу. Рейнар медленно опустился на одно колено. Не перед детьми. Перед Алианой. Берта перестала хмыкать. Даже Мирон замолчал. — Я понял, — сказал Рейнар. — И клянусь кровью Моргрейвов: я не заберу у тебя детей. Не позволю Совету разделить вас. Не назову их наследниками раньше, чем назову их твоими детьми. Если нарушу слово, пусть родовое пламя отвернется от меня. Воздух в комнате вспыхнул золотом. Клятва принята. Мирон резко вдохнул. — Чисто. Алиана смотрела на стоящего на колене дракона и не чувствовала облегчения. Клятвы — красивые вещи. Особенно пока не узнаешь, кто умеет их подделывать. — Встаньте, — сказала она. — У меня маленькая кухня, а вы занимаете половину пола. Берта фыркнула. Рейнар поднялся. Алиана достала бумагу, чернила, перо. Положила на стол. — Пишите гарантию. Он сел. Неловко. Стул оказался слишком низким, стол — слишком узким, а трое детей смотрели на него так, будто он был не могущественным драконом, а подозрительным зверем, которого мать зачем-то впустила в дом. Рейнар взял перо. — Как указать детей? Алиана холодно ответила: — По именам. — Я имел в виду… — Я знаю, что вы имели в виду. Никаких «возможных наследников». Никаких «носителей дара». Никаких «объектов проверки». Пишите: Арсен Морвель, Мирон Морвель, Лея Морвель. Он застыл на фамилии. Всего на миг. Но она заметила. — Что-то не так? — Нет. — Тогда пишите. Он написал. Каждая буква давалась ему как разрез. Алиана видела это и не отворачивалась. Пусть. Для нее каждая детская болезнь без лекаря тоже была разрезом. Каждое «а где наш папа?» было разрезом. Каждая ночь, когда она сидела над тремя люльками и боялась уснуть, потому что у одного мог подняться жар, у второго — прорваться дар, у третьей — начаться плач, который будит серебряный огонь. Пусть теперь он тоже почувствует хотя бы край. Когда гарантия была написана, Алиана прочитала ее дважды. Потом заставила Берту прочитать вслух. Потом дала Мирону. — Я не все слова понимаю, — сказал сын. — Слушай, где звучит криво. Он провел пальцем по строкам, нахмурился. — Тут. Рейнар наклонился: — Где? Мирон ткнул в середину: — «До завершения первичной проверки». Это кривое. Они могут сказать, что первичная закончилась, и начать другую. Алиана подняла взгляд на Рейнара. Тот уже зачеркнул фразу. — Напишу: до отдельного письменного согласия матери либо решения открытого Совета при свидетелях. — Лучше, — сказал Мирон. Берта присвистнула. — Вот это у мальца уши. — Не только уши, — тихо сказал Рейнар. Арсен тут же напрягся. — Не смотрите на него как на дар. Рейнар опустил перо. — Хорошо. — Он Мирон. — Да. Мирон. Мирон вдруг покраснел и отвернулся. Алиана сделала вид, что не заметила. Гарантию подписали кровью Рейнара и чернилами Алианы. Берта поставила свидетельскую отметку жирным крестом, потому что писать умела плохо, но крест получился такой уверенный, будто мог сам пойти и дать кому-нибудь по голове. Через полчаса дом превратился в осажденный улей. Сора принесла молоко и теплые платки. Нелла — детские рукавицы. Иви пришла с иголками и за десять минут перешила Лее воротник так, чтобы закрывал виски. Мельник прислал старую, но крепкую карету. Берта командовала всеми, включая воинов Моргрейвов, которые поначалу пытались выглядеть грозно, но быстро поняли, что против вдовы с пирогами их военная выучка бесполезна. Алиана собрала документы. Свидетельство о рождении детей, написанное рукой Марты. Три маленьких ленты с их первых пеленок. Записи о горячке Арсена. Расписки лекаря за травы. Ее рабочие бумаги. Все, что доказывало: эти дети не появились из воздуха как родовая ценность. Они жили. Болели. Смялись. Росли. Были любимы. В спальне она помогала Лее застегнуть платье, когда дочь вдруг спросила: — Мам, а если пламя скажет, что мы его? Алиана замерла. — Чьего? — Дракона. Арсен, стоявший у двери, ответил раньше: — Мы мамины. — Я знаю. Но если пламя скажет? Мирон, сидевший на кровати, болтал ногой. — Пламя может сказать что угодно. Оно старое. Старые часто говорят глупости. — Берта старая, но не говорит глупости. — Берта исключение. Лея не улыбнулась. Алиана присела перед ней. — Пламя может признать кровь. Может признать дар. Может вписать имена. Но оно не решает, кого ты любишь и кто тебе семья. — А если оно решит, где нам жить? — Тогда я поспорю с пламенем. — Оно же огонь. — А я твоя мама. Лея подумала. — Тогда ты победишь. — Конечно. Арсен серьезно кивнул, будто другого варианта и не существовало. Мирон вздохнул: — Уверенность без доказательств, но звучит приятно. Алиана притянула его к себе, потом Арсена, потом Лею. Обняла всех троих сразу, как получалось только сидя. — Послушайте меня. В столице будут говорить много страшного. Про кровь, род, закон, долг, наследие. Кто-то будет смотреть на вас как на чудо, кто-то как на угрозу, кто-то как на вещь, которую можно забрать. Вы должны помнить одно: вы не вещь. Не долг. Не ошибка. Не доказательство. Вы — Арсен. Мирон. Лея. Мои дети. Слышите? — Слышим, — сказал Арсен. — Слышим, — повторила Лея. Мирон тихо добавил: — Это чисто. Алиана поцеловала их по очереди. — Тогда идем. На улице их ждали. И не только Рейнар. Половина переулка стояла у домов. Женщины с корзинами, мужчины с хмурыми лицами, дети, которых матери держали за плечи. Никто не кричал. Никто не бросался обниматься. Но когда Алиана вышла с тройней, люди расступились не как перед опасностью. Как перед своими. Берта шла первой, неся корзину с едой. — Столице надо показать, что в Лиссе детей не выдают, как мешок муки. Сора несла сверток с документами о том, как Алиана помогла ей вернуть мельницу. Нелла — бумагу с подписями соседок, которые видели детей здоровыми, ухоженными и любимыми. Иви — маленький сшитый мешочек для Леиных трав. Алиана остановилась. — Вы не обязаны. Берта резко обернулась: — Еще раз скажешь — обижусь. — Это может плохо закончиться. — Девочка, мне шестьдесят три года, муж оставил долги, старший сын ушел на войну и не вернулся, а младший женился на женщине, которая кладет в пироги слишком мало масла. Меня трудно напугать. Мирон шепнул: — Про масло правда. — Мирон. — Я тихо. Рейнар стоял у кареты. Не у двери. Чуть в стороне. Как и обещал. Его люди выстроились по краям улицы, но без поднятого оружия. Карета Моргрейвов, черная, тяжелая, с гербом дракона, стояла дальше. Рядом с ней — простая карета мельника. Алиана направилась к простой. Рейнар не остановил. Только сказал: — Дорога до столицы займет четыре часа, если не будет задержек. — Они будут. — Да. — Почему? Он посмотрел на северную дорогу. — Потому что Карр уже знает. При имени советника воздух будто стал холоднее. Алиана помогла Лее забраться внутрь, потом Мирону. Арсен вошел последним, не сводя глаз с Рейнара. — Вы поедете там? — спросил он, кивнув на черную карету. — Да. — Не рядом? — Нет. Арсен подумал. — Если нападут? — Я буду ближе, чем покажется. — Это звучит как угроза. Рейнар покачал головой. — Как обещание. Мирон высунулся из кареты: — Чисто, но пафосно. Рейнар впервые за все время почти улыбнулся. Совсем немного. И тут же стер улыбку, будто не позволил себе. Алиана заметила. И разозлилась на себя за это. Она поднялась в карету и села между детьми. Лея сразу прижалась к ее боку, Мирон положил на колени разбитую стеклянную птицу, которую зачем-то забрал с площади, Арсен сел напротив, лицом к окну. Берта устроилась рядом с кучером, потому что «внутри душно, а снаружи я хотя бы вижу, кому ругаться». Карета тронулась. Лисс провожал их молча. На последнем повороте Алиана увидела свой дом. Маленький, перекошенный, с чуть дымящейся трубой и выцветшей вывеской. Дом, который пять лет был крепостью, убежищем, мастерской, детской, больницей и местом, где она каждое утро собирала себя заново. Теперь он оставался позади. Лея всхлипнула: — Мы вернемся? — Да. — Обещаешь? Алиана посмотрела на дорогу впереди. На серое небо. На черную карету Моргрейвов, идущую следом на расстоянии. — Обещаю. Мирон тихо сказал: — Чисто. Дорога к столице шла через поля, потом через сосновый тракт. Снег лежал пятнами в канавах, ветви шумели от ветра, колеса стучали по мерзлым выбоинам. Сначала дети молчали. Потом Лея уснула у Алианы на коленях, уткнувшись носом в ее шаль. Мирон задремал сидя, но каждый раз вздрагивал, когда снаружи слышался чужой голос. Арсен не спал. — Скажи, — тихо попросила Алиана. Он не повернулся. — Что? — Ты слишком долго молчишь. — Если пламя признает нас Моргрейвами, он обрадуется. — Возможно. — А ты? Она погладила Лею по волосам. — Я обрадуюсь, если никто не сможет назвать вас безродными. — Но Моргрейвами? В этом слове у Арсена было слишком много горечи для ребенка. — Имя не делает тебя чужим мне. — А ему своим? Алиана не сразу ответила. — Кровь — это не вся семья. — Но часть? — Часть. Арсен наконец повернулся. — Я не хочу, чтобы он думал, что может прийти и стать отцом, потому что у нас одинаковый огонь. — Я тоже. — А если Лея захочет? Алиана почувствовала, как кольнуло сердце. — Тогда я не стану запрещать ей чувствовать. — Даже если тебе больно? — Даже если мне больно. Арсен нахмурился. — Это неправильно. — Это материнство. — Мне не нравится. — Мне часто тоже. Он смотрел в окно. — Он мог бы быть хорошим отцом? Вот это ударило больнее. Не потому, что ответ был очевиден. Потому что нет. Потому что в памяти Алианы все еще жил Рейнар до Белого зала: неловкий с детской погремушкой, слишком серьезный у колыбели, которую он приказал сделать заранее, тихий по вечерам, когда думал, что она спит, и говорил с ребенком через ее живот. Мог. Если бы не поверил лжи. Если бы не оказался слаб. Если бы. Проклятое слово, на котором женщины часто хоронят остатки надежды. — Я не знаю, — честно сказала она. Арсен кивнул. — Это чисто? Мирон, не открывая глаз, пробормотал: — Угу. Алиана чуть улыбнулась. Через час карета резко остановилась. Лея проснулась. Арсен сразу вскочил. Снаружи Берта сказала такое крепкое слово, что кучер подавился. Алиана отодвинула занавеску. На дороге стояли люди. Не разбойники. Слишком ровные плащи, слишком одинаковые перчатки, слишком спокойные лица. Пятеро всадников с серебряными знаками Совета. Перед ними — высокая женщина в темном дорожном платье. Черные волосы убраны в тугой узел, на воротнике — брошь в форме раскрытого крыла. Алиана не знала ее. Память Алианы Морвель знала. Леди Илва Моргрейв. Мать Рейнара. Женщина, которая пять лет назад коснулась рукава сына в Белом зале, и он замолчал. Карета Моргрейвов остановилась позади. Дверца распахнулась почти сразу. Рейнар вышел. Не быстро. Но так, что воздух вокруг стал опасным. Илва даже не посмотрела на него сначала. Ее взгляд был прикован к простой карете. К окну. К детям. — Алиана, — тихо сказал Арсен. — Вижу. Лея шепнула: — Кто это? Алиана опустила занавеску. — Ваша бабушка. Мирон поморщился. — Звучит плохо. — Потому что пока так и есть. Снаружи Рейнар сказал: — Мать. Илва ответила: — Ты везешь их не туда. — Я везу их на проверку. — Ты везешь их вместе с ней. — Именно. — Ошибка. Алиана медленно открыла дверцу кареты. Берта обернулась: — Сиди, я сама ее укушу. — Нет, — сказала Алиана. — Эту я хочу увидеть. Она вышла на дорогу. Рейнар резко повернулся, словно хотел попросить ее не вмешиваться. Умный дракон промолчал. Леди Илва смотрела на Алиану без удивления. Словно пять лет между ними не было. Словно изгнанная жена не должна была состариться от горя, умереть в снегу или хотя бы научиться опускать глаза. Алиана не опустила. — Леди Моргрейв, — сказала она ровно. — Морвель, — поправила Илва. — Как приятно, что вы запомнили фамилию, которую ваш род оставил мне вместо защиты. Рейнар едва заметно вздохнул. Берта с козел довольно крякнула: — Хорошее начало. Илва не смутилась. — Дети должны ехать в карете рода. — Дети едут с матерью. — Их мать не признана защитником при древнем пламени. — Пока. — Ты не понимаешь, с чем столкнулась. — С женщиной, которая однажды уже выбрала род вместо совести? Понимаю лучше, чем хотелось бы. Лицо Илвы осталось холодным, но пальцы на перчатке сжались. Попала. — Рейнар, — сказала она, не отрывая взгляда от Алианы, — ты не можешь позволить ей говорить за наследников Первого пламени. — Могу, — ответил он. — И позволю. — Они не ее собственность. Алиана улыбнулась. — Наконец-то правильная мысль. Они ничья собственность. Даже ваша. Илва чуть приподняла подбородок. — Если дети останутся при женщине без родовой защиты, Совет признает их угрозой. Их разделят. Девочку заберут первой. В карете Лея тихо всхлипнула. Алиана шагнула вперед. Рейнар тоже. На этот раз они двинулись одновременно и оба заметили. — Не смейте говорить так, чтобы она слышала, — сказала Алиана. Илва впервые посмотрела не на нее, а в окно кареты. Там за занавеской виднелись три маленьких лица. И что-то в ее взгляде дрогнуло. Очень быстро. Почти незаметно. Но Алиана научилась видеть то, что люди прячут. — Трое, — сказала Илва тише. — Да. Представляете, как неудобно вышло? Ваш род отказался оптом. Рейнар закрыл глаза на мгновение. Илва побледнела. — Ты не знаешь всей правды. — Эту фразу я за последние сутки слышу слишком часто. Может, кто-нибудь наконец начнет эту правду говорить? Илва перевела взгляд на Рейнара. — Не здесь. — Конечно, — сказала Алиана. — Правда у благородных родов всегда требует подходящего помещения. Мирон высунул голову из кареты: — Мам, она боится. Илва резко посмотрела на мальчика. Мирон не спрятался. — Не нас. Не совсем. Она боится, что ты узнаешь что-то до проверки. Рейнар повернулся к матери. — Что именно? Илва стала ледяной. — Убери ребенка из разговора. Арсен появился рядом с Мироном. — Он не ребенок для вас, когда его хотят забрать? — Арсен, в карету, — сказала Алиана. — Но… — В карету. Сын подчинился, но взгляд от Илвы не отвел до последнего. Леди Моргрейв медленно вдохнула. — Если ты поедешь с ними, Рейнар, Совет обвинит тебя в давлении на проверку. — Пусть. — Они могут снять тебя с главы рода. — Пусть попробуют. — Не будь мальчишкой. — Я перестал им быть в тот день, когда понял, что мой род оставил мою жену умирать у ворот. Алиана застыла. Жену. Не бывшую. Не изгнанную. Не ошибку. Жену. Илва тоже услышала. — Осторожнее, сын. — Я был осторожен пять лет. Хватит. Воздух между ними потемнел. На миг Алиане показалось, что сейчас над дорогой вспыхнут крылья двух драконов — старой ледяной леди и ее сына, который слишком поздно вспомнил, что умеет не подчиняться. Но Илва не стала спорить пламенем. Она сделала хуже. Посмотрела на Алиану и сказала: — Если ты хочешь сохранить детей, не противься признанию рода. — Я противлюсь не признанию. Я противлюсь воровству. — Иногда, чтобы ребенок выжил, мать должна уступить. Алиана подошла ближе. Совсем близко. — Пять лет назад я уступила вам зал, фамилию, защиту и право получить ответ. Больше у меня ничего не осталось, кроме детей. И это я не уступлю. Илва смотрела на нее долго. Потом тихо произнесла: — Тогда готовься потерять больше, чем думаешь. Рейнар шагнул между ними. — Довольно. — Нет, — сказала Алиана. — Пусть договаривает. У меня в последнее время редкая удача на людей, которые знают правду и давятся ею для моего же блага. Илва отвернулась. — Увидимся у пламени. Она села в свою карету. Всадники Совета развернулись следом. Дорога освободилась. Но легче не стало. Рейнар подошел к Алиане. — Ты должна знать… — Нет. — Алиана. — Нет, Рейнар. Не сейчас. Если вы знаете что-то важное — говорите полностью. Если не можете — не начинайте. Он сжал челюсть. На шее под воротом темный след клятвы налился черным. — Не можешь, — сказала она сама. — Пока нет. — Тогда молчите. Она развернулась к карете. Но он все-таки произнес: — У моей матери был доступ к родовой книге. Алиана остановилась. Медленно повернула голову. — Что? Рейнар смотрел на дорогу, по которой уехала Илва. — И к моей крови в ту ночь тоже. Тишина стала такой плотной, что даже лошади замерли. Из кареты донесся голос Мирона: — Это чисто. Алиана почувствовала, как внутри холодно и ясно складывается новая часть картины. Карр. Совет. Поддельные доказательства. Кровь Рейнара. Илва Моргрейв. Мать, которая могла спасти — и не спасла. — В карету, — сказала Алиана. Голос у нее был ровный. Слишком ровный. Рейнар посмотрел на нее. — Алиана… — В столицу, лорд Моргрейв. К вашему прекрасному родовому пламени. Я хочу посмотреть ему в лицо. Она села к детям. Дверца закрылась. Карета тронулась снова. Лея забралась к ней на колени. — Мам, бабушка плохая? Алиана посмотрела в окно на черную карету впереди, куда свернула Илва. — Не знаю, родная. — Но она нас не любит? Алиана обняла дочь крепче. — Она пока не поняла, что вы не должны заслуживать любовь. Мирон тихо сказал: — А если она помогла вычеркнуть нас? Арсен сжал кулаки. Алиана прикрыла глаза. — Тогда она узнает, что бывает, когда трогают моих детей. Дорога впереди пошла вверх. За холмом поднялись башни столицы. Черные, золотые, острые, как корона хищника. А над ними горел огромный столб пламени — родовой огонь Моргрейвов, созванный на проверку. Лея спрятала лицо у матери на груди. Мирон побледнел. Арсен смотрел не мигая. Алиана прижала детей к себе и поняла: пять лет она боялась, что прошлое найдет их. Теперь прошлое ждало у ворот. С печатями. С законами. С огнем, который мог назвать ее детей наследниками — и отнять их тем же словом.