Глава 18. Демьян

Конечно, я понимал, что рано или поздно родители этого упоротого мальчишки попробуют надавить на Алёну, чтобы та забрала заявление. Но то, что они решатся попробовать её попросту подкупить, сунув деньги прямо в больнице… это, конечно, уже за гранью всякого разумного цинизма. Хотя, чего, спрашивается, ждать от людей, которые своего отпрыска с криминальными наклонностями и явными пробелами в воспитании на полном серьёзе называют «золотым мальчиком»?

Парень, между прочим, сейчас сидит в СИЗО, и чем дальше, тем яснее становится картина. Оказалось, что он не просто «попробовал что-то с другом» из любопытства, а конкретно, с размахом, приторговывал всем, что только можно было впарить доверчивым однокурсникам. Насмотрелся, видимо, всякого голливудского глянца вроде «Во все тяжкие», вдохновился сомнительными идеалами и возомнил себя местным Хайзенбергом. Варил у себя в гараже, какой-то адский коктейль из аптечных остатков, бытовой химии и, судя по уточнённой токсикологии, регулярно завтракал чем-то с добавлением мышьяка для остроты ощущений. Вот откуда в его крови была та дикая, не поддающаяся логике смесь, от которой у наших лаборантов волосы дыбом встали.

И теперь ему светит отнюдь не просто «до пяти лет», как, видимо, всё ещё надеется его мамаша, а куда более серьёзная и неотвратимая статья. Хранение, изготовление, распространение, ну и, конечно, нападение на медработника при исполнении — список, мягко говоря, получается внушительный, способный испортить биографию раз и навсегда. «Хороший мальчик Дима», ага. Прямо душа компании.

Но, знаете, забивать себе голову мыслями об этих людях мне было не то, чтобы неохото — просто некогда. Работы в отделении было выше крыши, а в придачу наступал декабрь со всеми его «новогодними приколами», как мы это между собой называли. Отец вон уже минут сорок распинается на планёрке на тему предстоящего новогоднего безумия, и его голос, ровный и властный, заполнял собой конференц-зал.

— Скоро, коллеги, на нас хлынет вся «зимняя классика»: ожоги от некачественных фейерверков, пальцы, оторванные петардами, массовые отравления салатами с майонезом трёхдневной свежести, перепои и всё, что только можно налить в себя за праздничным столом. Жалеть себя и плакать о несбывшихся мечтах времени не будет, поэтому готовьтесь и морально, и физически.

Кто-то невесело фыркнул. Отец, разумеется, продолжил, не сбившись ни на секунду и даже не изменив интонации:

— А теперь — самое важное. Все, кто дежурят в ночь с тридцать первого декабря на первое января. Сухой закон! Повторяю, для особо романтичных: никакого алкоголя. Ни-ка-ко-го. Соки, лимонады, детское шампанское — пожалуйста, пейте на здоровье. Но ни одной капли «на удачу» под бой курантов. Хотите как следует отметить — милости просим, первого января, дома, в любимых тапках.

Кто-то неуловимо заёрзал, и по рядам пробежал сдержанный шепоток, который тут же затих под тяжёлым взглядом отца.

— А то, как вы помните, в прошлом году в травме так «отметили», что потом медсестру Светлану пришлось откачивать прямо в процедурной. Не повторяем чужих героических подвигов, понятно?

Где-то в углу кто-то кашлянул, скорее, чтобы замаскировать сдержанный смешок, но общий настрой оставался серьёзным.

Отец лишь хмыкнул, оценив реакцию зала, и добил нас контрольным выстрелом:

— Все дежурства — строго по утверждённому графику. И не надо устраивать массовый «грипп» с двадцать седьмого числа. Узнаю, кто мухлюет и пытается откосить — вылечу лично, с применением подорожника и всего гнева начальства.

Я чуть склонил голову, почти незаметно усмехнувшись в ладонь. Он всегда был хорош в этих своих пламенных речах — под стать сезону: холодно, жёстко и без лишних сантиментов по существу.

— И последнее. Корпоратив. Да-да, тот самый, которого все так ждут. Состоится двадцать восьмого декабря в главном актовом зале. Программа, как всегда: пафосное поздравление от руководства, вручение грамот особо отличившимся, и небольшой, но душевный фуршет.

Он закрыл папку, словно ставя точку в своём монологе, и перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд в зал:

— Всё ясно? Возражения, предложения, предсмертные записки?

В ответ повисла гробовая, но вполне ожидаемая тишина.

— Отлично. Тогда свободны. По кабинетам — и готовиться к веселью.

Все побрели к выходу, уставшие и озадаченные предпраздничным авралом. Я же задержался, будто проверяя какие-то бумаги, но на самом деле потому, что в сердце этого внезапно нахлынувшего декабрьского безумия у меня зрели два очень важных дела — настолько личных, что я бы, наверное, ни за что не признался в них вслух.

Во-первых, мне нужно было подобрать для Алёнки подарок. Не абы какой, не «просто чтобы было». Это ведь наш первый совместный Новый год, первый в её жизни, который по-настоящему её, а не подаренный из жалости. И хотелось найти нечто совершенно особенное — не абстрактный шарфик или безликий сертификат в косметический магазин, а нечто настоящее, красивое, дорогое, что скажет ей без слов: «Всё это — для тебя. Вся эта сказка — твоя».

А во-вторых… нужно было найти самый лучший ёлочный базар в городе. Мысль, которая вчера вечером вонзилась в сердце и сидела там, не давая покоя. Мы уже почти засыпали, Алёнка лежала, прижавшись щекой к моей груди, а я в полумраке перебирал её волосы, такие тонкие и послушные. И вдруг, сквозь дремоту, она тихо проговорила, и голос её был каким-то детским, беззащитным:

— Знаешь, Дём… я очень люблю Новый год. Ёлка, игрушки, гирлянды… Всё это такое красивое, почти сказочное.

Она замолчала, а потом добавила ещё тише, словно выдавая давнюю тайну:

— В детском доме ёлку наряжали нянечки, игрушки были старые, где-то облезлые, со сколами… Но я всегда его ждала, этот праздник. Пряталась в уголке и смотрела, как всё блестит…

Я просто крепче обнял её, прижал к себе, а самого в тот момент будто разорвало изнутри. Хотелось крикнуть, рвануть куда-то, снести полгорода, но найти для неё самую пушистую ёлку, самые яркие игрушки, самые сверкающие гирлянды. Хотелось дать ей всё это — всё это тепло, весь этот блеск, всю эту веру в чудо, чего бы мне это ни стоило.

С мыслями о подарке я заседал в своём кабинете уже несколько часов. Бумаги были отложены в сторону, кофе давно остыл, а фантазия покинула меня так же стремительно, как медсестры покидают ординаторскую при виде дежурства в приёмнике.

Я листал сайты, каталоги, подборки… «Лучшие подарки для неё», «Топ-10 романтичных сюрпризов», «Что подарить женщине, у которой всё есть». Бытовая техника, парфюм, платье, сертификат на SPA. Всё казалось каким-то безликим. Банальным. Не для Алёны. Не для той, чьё «я люблю тебя» до сих пор отзывается внутри, как тихий, но несгибаемый обет.

Мысленно застонал. Потёр лицо руками, как будто это могло выжать хоть каплю вдохновения.

В этот момент дверь кабинета открылась, и появился Артём — с кружкой и знакомым выражением «умоляю, дай кофе, иначе я умру». Я даже не посмотрел.

— Кофемашина в твоём распоряжении, — бросил устало.

Он просиял и сразу засеменил к аппарату. Загудел помол, закапало, запахло. Я вздохнул чуть легче — не кофе, так хотя бы фон комфорта.

— Чего приуныл? — спросил он, уже налив себе и устроившись напротив. — Жена твоя, между прочим, в операционной развлекается. Мужика кромсает с грыжей. Весело у них там.

— Думаю, что подарить ей на Новый год, — признался я, потирая шею. — Фантазия ушла в запой, интернет только банальности выдаёт.

Артём хмыкнул.

— Дёма, ну ты как маленький. Даришь золото — не ошибёшься. Проверено веками.

— Золото? — покосился я на него. — Банально.

— Банально? — он сделал вид, что обиделся. — Ты это моей бывшей скажи. Она, может, и ушла, но браслетик до сих пор носит. И не потому, что он красивый, а потому что из розового золота. Нет, ну а если серьёзно, — он чуть подался вперёд, — подари не банальное золото. Кольцо, к примеру, с её сердечным ритмом. Сделай отпечаток, выгравируй. И пусть внутри будет гравировка с датой. Тихо, без показухи.

Я фыркнул.

— Кольцо? Хирургу? Чтобы перчатки рвало?

— Ладно, согласен, глупо. Тогда... — он сделал глоток, задумался. — А давай так. Миниатюрный скальпель. Такой, знаешь, как подвеска. На тонкой цепочке. Или с каким-нибудь камушком, символичным. Можешь даже сам эскиз придумать. Ты у нас креативный.

Я замолчал. Идея, как ни странно, осела. Не вызывала отторжения. Даже наоборот — будто бы что-то внутри щёлкнуло. Это было… личное. Точное. Под стать ей.

— Знаешь, Тёма, — выдохнул я. — Спасибо. Кажется, ты мне помог.

— Я всегда гениален. Просто ты не всегда это ценишь, — самодовольно буркнул он, поднимая кружку. — Ну, давай, вдохновляйся, любящий муж. А я пойду — у меня, между прочим, ещё и отделение есть, и люди, которым нужна моя харизма.

Дверь за ним закрылась, а я остался один на один с новой мыслью. Миниатюрный скальпель... Да, это могло бы быть именно тем самым. Не просто украшение, а символ. Напоминание о том, кто она, о её силе, о её призвании. И о том, что я люблю в ней именно это — её стальной характер, её умение бороться, её руки, творящие чудеса.

Осталось только найти ювелира, который сможет воплотить эту идею в жизнь. И сделать это так, чтобы в маленьком скальпеле отразилась вся наша история.

И пока я искал в интернете ювелира, который возьмётся выполнить мой заказ, перебирая мастерские с вычурными, пафосными работами, мне в голову пришла куда более гениальная и простая идея. Не скальпель... А кулон в виде изящного сердечка, обвитого тонким, стилизованным фонендоскопом. Как символ её профессии, той жизни, которую она сама выбрала и которой служит с таким самоотречением, и — той любви, которую безоговорочно выбрал я.

Бинго. Это было именно то, что надо.

Не вычурно, не банально, без кричащих страз или пафосных лозунгов. Стильно, лаконично и с глубоким, понятным нам двоим подтекстом. Идеально подойдёт и к её сдержанному характеру, и к её хрупкой шее. Её — той, что не любит громких жестов, но как никто другой ценит всё настоящее, выстраданное, идущее от самого сердца.

Я даже накидал на листке отчётного бланка эскиз, стараясь вывести чёткие, плавные линии, и, найдя наконец фирму с идеальными отзывами и портфолио, где были работы с подобной тонкой гравировкой, отправил им запрос. Ответ пришёл уже через полчаса: они с радостью берут мой заказ в работу. Срок изготовления — две недели. Отлично, как раз управимся, и я получу готовую работу аккурат перед самыми праздниками.

Пока ждал ответа от ювелиров, я заодно прошерстил интернет на предмет того, где в этом году продают самые пушистые ёлки и где самый большой выбор игрушек. Оказалось, что уже почти две недели как работает главный городской ёлочный базар — и судя по фото и восторженным отзывам, это и правда самый огромный и качественный вариант в городе. Именно туда, твёрдо решил я, мы и поедем в ближайшие же выходные. Осталось только ничем не выдать своего нетерпения и сохранить всё в тайне, чтобы для неё это стал полный, оглушительный сюрприз.

И вот в воскресенье утром Алёна стоит перед входом на ёлочный базар и не верит своим глазам. Она замерла на краю этого шумного, разноцветного царства, пахнущего хвоей, мандаринами и зимней сказкой, глядя на сверкающие гирляндами ряды, на горы пушистых ёлок и бесконечные прилавки с игрушками. Она смотрела так, будто боялась, что одно неловкое движение — и всё это волшебство растает, как дым.

Я только наклонился к её уху, чтобы перекрыть весёлый гомон, и тихо сказал:

— У тебя сегодня карт-бланш, маленькая моя. Бери всё, что нравится. На ценники не смотри.

Она неуверенно кивнула, сжав мою руку, но всё же шагнула вперёд — в этот новый для неё мир, где праздник можно было выбрать себе по вкусу.

Сначала, конечно, всё шло туговато. Алёна медленно переходила от лотка к лотку, внимательно разглядывала украшения, трогала их кончиками пальцев, но к самым красивым и, как следствие, дорогим ёлкам принципиально не подходила, выбирая скромные и невысокие. Тогда мне пришлось брать инициативу в свои руки, иначе мы так до следующего декабря тут и гуляли бы в нерешительности.

— Эту, — твёрдо сказал я продавцу, указывая на пышную, почти двухметровую красавицу-ель с идеальными, густыми лапами. — И чтобы пахла, знаете, так… по-настоящему.

И после этого дело как-то сразу пошло веселее и активнее, будто плотина прорвалась. Шарики всех цветов и размеров, хрупкие стеклянные снежинки, забавные лесные звери из войлока и ещё куча разных диковинных игрушек, собравших в себе всю палитру радуги. И, конечно же, мишура. Километры мишуры! Потолще, потоньше, длинную, короткую, серебристую, золотую и всех мыслимых оттенков. Ну и, разумеется, мимо лотков с электрогирляндами мы тоже не прошли — и классическую разноцветную, и стильную в виде сосулек, и какую-то специальную «сеточку» для окон. Я уже с ужасом и гордостью подумал, что у нас будет самая ослепительно яркая квартира во всём районе.

Небольшой затык у нас произошёл около прилавка с Дедом Морозом и Снегурочкой. Алёна, конечно, сразу потянулась к тем, что были попроще и, соответственно, дешевле.

— Алёнка, давай лучше этих возьмём, — мягко перехватил я её руку. — Они хотя бы симпатичные. А эти, — я кивнул на выбранных ею персонажей, — на куклу Чакки похожи, я же заикой стать могу, если в темноте на них наткнусь.

Она смущённо опустила глаза.

— Дём, ну они же дорогие…

— Ну и что? — настаивал я. — Они тебе нравятся?

Она молча кивнула, всё ещё не решаясь признаться в своём желании вслух.

— Ну вот, значит, их и берем. Ладно, пошли за главным новогодним атрибутом. За мандаринами.

Уже на выходе, на последнем прилавке, мы взяли несколько килограммов упругих, ароматных мандаринов, пару бутылок игристого и, нагруженные всем этим праздничным скарбом, медленно и счастливо двинули в сторону дома

Уже дома, после обеда, началась вторая, не менее ответственная часть всего этого новогоднего представления. Ёлку, конечно, устанавливал и укреплял я, а вот всем остальным — тем самым, что превращает просто дерево в праздник, — занималась Алена. Я просто наблюдал за этим действом, сидя на диване с чашкой кофе, и не мог наглядеться.

Она вешала игрушки по какой-то своей, только ей понятной системе. Аккуратно выбирала место для каждого шарика, каждой фигурки, вешала, отходила на пару шагов, прищуривалась, оценивала, потом возвращалась и поправляла буквально на сантиметр. И так — почти после каждой второй-третьей игрушки.

— Алёнка, — не выдержал я, наконец, — ты километраж намотала уже больше, чем за всю вчерашнюю смену. У нас же не парад планет, а ёлка. Расслабься.

Она только отмахнулась, не отрываясь от своего занятия, и продолжила свой кропотливый ритуал. И вот, наконец, настал черёд мишуры. Вообще, эту мишуру, мне кажется, надо продавать с пометкой «Опасно для жизни». Потому что Алена, залезшая на небольшую стремянку, которую я ей предусмотрительно принёс, с несколькими гирляндами этих блестящих змей в руках, запуталась в них с ног до головы и, пытаясь высвободиться, очень эпично, почти как в замедленной съёмке, навернулась с небольшой высоты прямо в мягкую груду упаковочной бумаги и коробок от игрушек.

Я, конечно же, со своей обычно мгновенной врачебной реакцией, на этот раз не успел её поймать — слишком уж неожиданным и комичным было это падение.

Она лежала на полу, по уши зарывшись во всю эту мягкую шелестящую кучу, и… заливисто смеялась. Смеялась так, как давно не слышал — от всей души, без остатка, до слёз, которые блестели у неё на ресницах.

— Гражданочка Ярцева, — тяжело вздохнул я, подходя ближе и приседая рядом, — вот как ты считаешь, как бы мы объясняли своё появление в своём же отделении, если бы ты сейчас что-нибудь себе сломала? Рухнула… от передозировки новогодним настроением? С диагнозом «острая интоксикация мишурой»?

Но настоящий ад начался, когда мы добрались до гирлянд. Я не знаю, кто придумал эти световые пытки, но, по-моему, где-то на заводе сидит отдельный человек, который профессионально завязывает их в морские узлы прямо на конвейере. А может, у них в инструкции прописан специальный «гирляндо-узел» — иначе объяснить то месиво, которое мы извлекли из трёх на вид абсолютно новых коробок, я не могу.

Особый котёл в аду, я уверен, уготован тем, кто придумал гирлянды-шторы. В теории — красиво и удобно, в реальности — сплошное проклятие на все новогодние праздники вперёд. Я матерился, как последний портовый грузчик, правда, исключительно про себя: рядом Алёна — с её нежными ушками такие экспромты явно были бы несовместимы с домашним уютом.

Мы вдвоём потратили на это мигающее безумие больше времени, чем на всю остальную ёлку и игрушки вместе взятые. В какой-то момент я даже начал подозревать, что в этом процессе есть тайный смысл — например, проверить, насколько мы совместимы в быту и способны пережить любые жизненные катастрофы, не бросив друг в друга распутанным проводом.

Но зато вечером, когда всё было наконец-то закончено, наша квартира сияла и переливалась, как мини-филиал Лас-Вегаса. Даже в спальне, хотя и не так ярко, как в гостиной, светилась своя тихая гирлянда — не раздражающая, а просто тёплая, будто ночник из самого беззаботного детства.

Дед Мороз и Снегурка заняли свои почётные места под ёлкой, а мы устроились на диване и смотрели старые добрые фильмы по телевизору. Конечно же, закусывая мандаринами, которые на удивление оказались на редкость сладкими и сочными. И вот спустя примерно час пакет с мандаринами почти опустел, а щёки Алёны начали подозрительно розоветь и покрываться мелкой сыпью.

— Алёнка, тормози, — сказал я, внимательно присмотревшись к ней. — Тебя осыпало.

Она даже замерла с долькой в руках, недоумённо глядя на меня.

— Но... У меня никогда не было реакции на них, — пробормотала она, касаясь пальцами горящей щеки.

— А ты ела их когда-нибудь килограммами за один присест? — уточнил я, уже поднимаясь с дивана.

Она покачала головой, смотря на меня большими, немного испуганными глазами.

— Ну вот, — вздохнул я, направляясь на кухню. — Сиди сейчас, антигистаминку принесу. Придётся, видимо, выдавать тебе мандарины штучно, как конфеты в детском саду.

И пошёл за аптечкой, с улыбкой качая головой. Да, наш первый общий Новый год обещал быть незабываемым во всех отношениях.