Глава 27. Алёна

Пока Демьян её оперировал, я прошла все стадии: шок, страх, гнев и просто... отпустила. Да, это она. Да, её привезли именно к нам. Но какова вероятность того, что она меня узнает? Нуль! Последний раз мы виделись почти пятнадцать лет назад, многое изменилось за это время. И я в том числе. Из замкнутой, испуганной девочки я превратилась во врача, в жену, в будущую мать. Я отстроила свою жизнь, и у неё в ней не было места.

Поэтому я просто пошла дальше выполнять свои обязанности. Лучший способ избавиться от ненужных мыслей — это работа.

В приёмном как раз было самообращение. Молодая мама, вся в слезах, и мальчик лет пяти. Девушка сквозь всхлипы объяснила, что отвернулась всего на несколько секунд, а ребёнок засунул себе в нос детальку от «Лего». Она была на грани истерики, а вот мальчик... не поверите, он её успокаивал. Причём так по-взрослому.

— Мама, не плачь, мы ведь в больнице, мне помогут.

Я немного наклонилась к нему, ровно настолько, сколько позволял мой живот, и сказала:

— Привет, меня Алёна зовут. А тебя?

Мальчик уверенно ответил:

— Матвей.

— Приятно познакомиться, Матвей. Скажи, носик болит?

— Нет, — покачал он головой, — но вот тут мешает дышать. — И показал на правую ноздрю.

— Хорошо. Пойдём, посмотрим, что тебе мешает?

Я усадила Матвея на кушетку, взяла рефлектор и аккуратно осмотрела носовые проходы. В правом, почти у самого входа, благополучно застрял синий пластиковый кубик. Счастливчик, что не протолкнул его глубже. Одно точное движение корнцангом — и деталька лежала у меня в руке, ничуть не испугав своего бывшего владельца.

Возвращаю ребёнку:

— Держи свою детальку. На память. И давай договоримся: в носик больше ничего не засовываем, хорошо? Он у нас чтобы дышать и цветочки нюхать.

— Хорошо, — кивнул Матвей.

Мама тут же обняла его и спросила:

— Что сказать нужно?

— Спасибо, — послушно сказал мальчик.

— Не за что, — улыбнулась я.

И вот когда они пошли к выходу, мама, уже успокоившись, благодарно кивала мне, а Матвей разглядывал в ладошке свой трофей, я подумала... Матвей... Красивое имя. А если... Матвей Демьянович... По-моему, хорошо звучит. Нужно будет обсудить.

Эта простая, светлая мысль прогнала последние остатки тревоги. Мир не вертелся вокруг Оксаны Юрьевны.

Сделала небольшой обход, проверила своих пациентов. Одному из них нужно было немного скорректировать лечение, поэтому я вернулась на пост и начала писать назначения. А внутри меня словно перышком водили — малыш снова был в активной фазе. Я машинально приложила ладонь к левому боку, слегка поглаживая.

Надежда Ивановна, что стояла напротив, заполняя журнал, с тёплой улыбкой спросила:

— Барахтается?

— Да, — кивнула я, отвечая её улыбке. — Пока ещё совсем невесомо, но ощущение... будто меня изнутри щекотят.

— Скоро окрепнет, — сказала она по-матерински. — Будешь пяточки и ладошки через живот ловить.

Тут ещё Артём подошёл и театрально вздохнул:

— Вот уйдёшь ты сейчас, Алёна, в декрет, я же заскучаю. Кто ещё так красиво будет швы накладывать?

— Тём, я же вернусь... — успокоила я его.

— Вот только на это и надеюсь, — буркнул он, но тут же его лицо озарила привычная озорная улыбка. — Слушай, выходи сразу. Я могу посидеть с малым. Что там надо делать? По агукать, погремушкой помахать? Я только за!

Я не смогла сдержать смеха, представляя эту картину: солидный врач-реаниматолог, а вокруг него погремушки и он что-то увлечённо агукает.

— Спасибо, Тёма, — искренне сказала я. — Обязательно воспользуюсь твоим предложением.

Я вернулась к бумаге, как вдруг позади меня кто-то вошёл в помещение. Женский голос, старческий, но с привычными властными нотками, сказал:

— Владюша, сядь на скамеечку, бабушка сейчас всё узнает.

И тот же голос, ледяной и требовательный, обратился к Надежде Ивановне:

— Подскажите, к вам должны были привезти Карманову Оксану Юрьевну. Мою дочь. Мы хотим знать, что с ней.

Мою дочь.

Словно обухом по голове. Я узнала этот голос. Узнала его интонацию — ту самую, что когда-то говорила моей маме: «Таня, ну что ты, это же копейки!» Это была она. Бабушка.

Я не оборачивалась, стараясь сосредоточиться на бумаге, но пальцы чуть дрогнули, оставив небольшую помарку на бланке.

Надежда Ивановна ответила ровным, профессиональным тоном, но я слышала лёгкое напряжение в её голосе:

— Её прооперировали. У неё сотрясение и перелом ключицы. Угрозы жизни нет, сейчас она отходит от наркоза. Если хотите пообщаться с врачом, придётся подождать. Он на операции.

Я поставила последнюю точку в листе назначений и протянула его Надежде Ивановне, глядя куда-то в пространство над её плечом.

— Вот, — сказала я, и мой голос прозвучал странно отдалённо. — Тут новое лечение по Булдакову. Передадите дежурным, ладно?

И тут же, сбоку от меня, тот самый старческий голос произнёс, обращаясь ко мне, тем тоном, каким когда-то отдавала распоряжения:

— Алёна?

Внутри всё оборвалось. Я медленно повернула к ней голову. Увидела знакомые, холодные глаза, губы, поджатые в тонкую ниточку. Время будто схлопнулось.

— Алёна Александровна, — поправила я тихо, но так чётко, что каждое слово отзывалось сталью. Я кивнула Надежде Ивановне, больше не в силах ничего говорить. — Я в ординаторской.

И, не глядя на женщину, развернулась и пошла прочь. За моей спиной тут же поднялась возня, и я краем глаза увидела, как Артём, мгновенно сменивший шутливый тон на стальной, быстро и ловко перегородил ей дорогу, встав в проеме.

— Куда это мы? — услышала я его голос, уже без тени добродушия. — Проход закрыт.

Дальше я уже просто не слышала, уходя всё дальше по коридору, в безопасную тишину, где не было ни этого голоса, ни этого прошлого.

Я стояла около окна в ординаторской и разминала поясницу. Демидов оказался прав — нагрузка возрастала, и спина всё чаще заявляла о себе тупой, навязчивой болью. За спиной тихо открылась дверь, и кто-то вошёл. Я знала, кто это, даже не оборачиваясь.

Тёплая, знакомая ладонь легла мне на поясницу и начала медленные, аккуратные, массирующие движения. Волна облегчения тут же прокатилась по уставшим мышцам. Я повернулась и, не открывая глаз, упёрлась лбом ему в грудь. Так было гораздо удобнее — и массировать, и просто стоять.

Демьян тихо спросил, его голос был глуховат от того, что я прижалась к нему:

— Я правильно понял... бабушка?

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как под его пальцами напряжение понемногу отступает. — Это она.

Его рука не остановилась.

— Не передумала? — снова спросил он, имея в виду наше решение не убегать домой.

Я помотала головой, по-прежнему уткнувшись в его халат.

— Нет. Скоро ты её выпишешь, и они забудут сюда дорогу.

— Ладно, — он не стал спорить, но в его голосе я услышала ту самую, железную нотку. — Посмотрим.

Пальцы продолжали вырисовывать круги на спине, разгоняя боль и тяжесть.

— Сильно устала сегодня? — сменил он тему. — Съездим вечером в мебельный? Кроватку посмотрим, может, ещё что-нибудь приглянется. А то время идёт, а у нас только обои и поклеены.

От этой простой, бытовой перспективы — выбирать кроватку, а не думать о прошлом — на душе стало светло и спокойно.

— М-м-м, хорошо, — тихо прошептала я, окончательно расслабляясь в его руках.

Он просто крепче прижал меня к себе, и мы так и стояли несколько минут — в тишине, разбиваемой лишь мерным тиканьем часов и нашим дыханием. И этого было достаточно, чтобы всё снова встало на свои места.

Остаток дня прошел относительно спокойно. Нашептанные Демьяном по больничным коридорам слова видимо не возымели действия. Отделение доложило, что пациентка Карманова благополучно отошла от наркоза, довела до слез молодую медсестру, недовольная температурой чая, и устроила полноценный скандал из-за двухместной палаты, требуя «люкс, как положено». В общем, вела себя ровно так, как я и предполагала.

Но был в её бесноватом ритуале один любопытный нюанс. Она, казалось, остерегалась всего двух людей в нашем отделении. С Демьяном всё было понятно — его ледяной тон и взгляд, обещающий быструю и неотвратимую отправку в морг, действовали безотказно на любого, в ком оставалась хоть капля инстинкта самосохранения.

А вот по Артёму были вопросы... Что он такое ей сделал или сказал, что при одном его появлении в дверях палаты она затихала, как мышь, и начинала с предельным, наигранным интересом изучать потолок? Я мельком стала свидетелем этого феномена. Тёма зашёл к её соседке за показаниями, и Оксана Юрьевна буквально вжалась в подушку, сделав вид, что спит. После его ухода она ещё минут пять лежала в гробовой тишине. Я потом пытала его в ординаторской:

— Тёма, что ты ей такое сказал?

— Да ничего особенного, — отмахнулся он, заваривая свой десятый за день эспрессо. — Просто поинтересовался, не хочет ли она, чтобы я добавил в её капельницу специальный препарат для успокоения нервной системы. Сказал, что он, правда, экспериментальный, побочные эффекты в виде временного паралича голосовых связок у каждого второго, но зато какой стойкий результат! Больше ко мне не пристаёт.

Я покачала головой, сдерживая смех. Гений. Чистой воды гений и циник. Только так с ними и можно.

Вечером мы приехали в детский магазин невероятных, просто пугающих размеров. Казалось, здесь было всё: целые армии колясок, легионы кроваток, полки, ломящиеся от крошечных одежек, и целый отдел автолюлек, похожих на космические капсулы. Воздух густо пахнет новым пластиком, деревом и тканью — запах новой, только начинающейся жизни.

Кроватку мы, как и договаривались, выбрали простую, без «Алис» и прочих наворотов. Простая, прямоугольная, из тёмного дерева цвета венге. К ней — такой же комод и пеленальный столик, чтобы всё было в единой гамме, как солидно заметил Демьян, водя пальцем по стыку панелей и проверяя фурнитуру с видом эксперта.

Пока он оформлял доставку, я не удержалась и отлучилась в отдел аксессуаров. И вернулась с добычей — комплектом бортиков в кроватку с забавными, пухлощёкими мишками.

— На вырост, — оправдалась я, заглядывая ему в глаза. — Чуть позже пригодятся.

Он только фыркнул, но в его взгляде читалось умиление. А потом мой взгляд упал на мобиль — нежный, бело-голубой, с парящими облачками и маленькой радугой. Он был совсем не практичным, но от него веяло таким спокойствием и безмятежностью, что я просто не смогла уйти без него.

Мы даже прошлись по рядам с одеждой, где висели крошечные комбинезончики и смешные пижамки с ушками. Я трогала махровые ткани, но покупать ничего не решилась.

— Мы ведь не знаем, какого он будет роста, — тихо сказала я, разглядывая комбинезон «на 56 размер».

— С вещами думаю, разберёмся, — обнял меня за плечи Демьян. — Ближе к делу.

Мы вышли из магазина, и я держала в руках только один пакет — с тем самым мобилем. Остальное, практичное и основательное, должно было приехать позже.

Неделя прошла на удивление спокойно. Встреч со мной никто не искал, да и я сама лишний раз в приёмное не высовывалась. Только от медсестер по секрету слышала, что коллективное желание «прибить эту пациентку» достигло рекордных высот. Её выписка, к слову, немного затянулась — то давление скачет, то общие анализы не идеальны. Судьба, видимо, решила, что мы ещё не до конца насладились её обществом.

А мы... мы просто жили. Собрали мебель в детской комнате. Ну, точнее, Демьян собрал, а я опять была в роли наблюдателя. Максимум, что мне разрешали, — это подать отвертку или подержать инструкцию, которую он тут же отбирал со словами: «И так разберусь».

В выходные приезжали родители Демьяна, которые привезли первую одежду для малыша. Ольга Николаевна вся, сияя, разворачивала крошечные комбинезончики и бодики:

— Мы просто случайно были в «Детском мире», и я не удержалась...

Из-за её спины тихо смеялся Олег Андреевич:

— Ну да... «Случайно». Алёна, не слушай её, она чуть ли не половину магазина в багажник погрузила.

— Олег! — цыкнула на него Ольга Николаевна, но в глазах у неё прыгали весёлые чертики.

А ещё, конечно же, они привезли пинеточки. Белые, ажурные, которые будущая бабушка связала сама. Я держала их в ладонях — такие маленькие, почти невесомые, — и сердце сжималось от щемящей нежности.

Как-то вечером мы лежали в кровати, Дёма поглаживал мой живот широкой тёплой ладонью, а я смотрела в потолок.

— Дём, мы ведь так и не подумали насчёт имени, — сказала я тихо.

— Уже есть что-то на примете? — спросил он, не прекращая своих гипнотических кругов.

— Может быть... Матвей? — выдохнула я, боясь сглазить. — Красивое имя, мне понравилось.

Демьян чуть задумался, и я замерла в ожидании.

— Мне нравится, — наконец произнёс он. — И к отчеству подходит. Матвей Демьянович... Звучит солидно.

И в тот самый момент, будто в ответ, малыш начал активно и радостно пинаться прямо под его рукой.

Я рассмеялась:

— Похоже, ему нравится!

Демьян приложил ладонь плотнее, и в темноте я услышала его сдержанную, счастливую ухмылку.

— Это он не «нравится». Это он папке пятюню даёт. Мол, одобряем, старина.

Меня всё чаще начали посещать мысли о декрете. Ирония судьбы — в самом начале, когда я только увидела две полоски, я была уверена, что продержусь до последнего, до самых родов. Но реальность оказалась куда суровее моих планов.

Физически я сдавала позиции намного быстрее, чем ожидала. Моё тело, всегда такое послушное и выносливое, теперь жило по своим собственным законам. Грудь, мой верный первый размер, превратилась в пышную, тяжёлую и очень чувствительную «тройку», заставив меня сменить весь гардероб. Живот, ещё недавно такой аккуратный, теперь упрямо округлялся, смещая центр тяжести и заставляя меня чувствовать себя неуклюжим колобком.

И мы всё-таки купили бандаж. Это была не прихоть, а капитуляция перед очевидным. Смещённый центр тяжести и многочасовая работа на ногах окончательно лишили меня комфорта. Спина ныла, поясница заявляла о себе тупой болью к концу каждой смены.

Впервые я позволила себе подумать об этом без чувства вины. Это была не слабость. Это было признание: я вынашиваю человека. И это — моя главная работа на сейчас. Всё остальное может и должно подождать.