Глава 28. Демьян

Сегодня знаменательный день в нашем отделении. Выписывается пациентка Карманова. Почти две недели ада вместо запланированных мной десяти дней. За это время она успела довести до белого каления весь персонал. Медсёстры около её палаты ходили на цыпочках, чтобы не потревожить её чуткий сон, а санитарка, меняя бельё, невольно крестилась.

Не трогала она только меня с Артёмом. Его — видимо, запомнила лекцию о мстительности анестезиологов. Меня — потому что я тут всё-таки царь и бог, и она это быстро усвоила. Особенно после того, как, очнувшись от наркоза, потребовала ужин из ресторана и отдельную палату. Попыталась было впарить мне свои порядки, но после моей фразы: «Если не угомонитесь, выпишу с такой формулировкой, что вас ни одна больница в радиусе двухсот километров не возьмёт», — притихла. Надолго.

И вот я, с плохо скрываемой, почти детской радостью, строчил ей выписной эпикриз.

— Значит так, Оксана Юрьевна, — сказал я, протягивая ей стопку бумаг. — Ваша выписка. В двух экземплярах. Один — в вашу поликлинику, врачу по месту жительства. Теперь наблюдать вас будет он.

Она взяла документы, и вдруг её лицо исказила карикатурная попытка улыбки.

— А к вам нельзя? Я уже даже привыкла к вам, так-то.

«Господи, да не за что. Нет, нет и ещё раз нет», — пронеслось у меня в голове со скоростью пули.

А вслух я ответил ровно и безапелляционно:

— Я врач экстренной помощи. Вы в ней больше не нуждаетесь. Все вопросы — в свою поликлинику. Выздоравливайте… и к нам больше не попадайте.

«А то весь персонал уволится», — мысленно закончил я.

Я двинул в сторону поста, чтобы порадовать Надежду Ивановну радостной вестью: можно выдыхать, персона выписана. Эта самая персона, кстати, шла за мной по пятам — видимо, её уже ждали.

Так и есть. В холле к ней тут же подбежала та самая активная старушка, какой-то вечно хмурый мужик и парень примерно возраста Алёны.

И тут Карманова, обернувшись, обращается ко мне:

— Демьян Олегович, а можно у вас узнать об одном докторе? Она у вас тут работает, но прячется от нас. Нам бы хотя бы номер её телефона.

Всё внутри у меня мгновенно натянулось в тетиву. Но лицо осталось каменным.

— Личную информацию о сотрудниках я не разглашаю, — отрезал я, глядя на неё абсолютно бесстрастным взглядом. — Если нужно — попросите у неё сами. Если не хочет — значит, её право. Я ответил на ваш вопрос?

Она, поймав мой тон, лишь кивнула, не в силах ничего возразить.

— Тогда всего доброго.

Я развернулся и ушёл, не оглядываясь, но спиной чётко чувствуя их взгляды. Игра только начиналась. Но они имели дело не с испуганной девочкой, а со мной. И это была их главная ошибка.

Только я вышел из приемного отделения, сделав первый глоток свободы после выписки этого вопящего кошмара, как в коридоре буквально наткнулся на свою жену.

Алена медленно шла, уткнувшись взглядом в пол, и с завидной методичностью уничтожала пачку овсяного печенья. На ее лице была написана отрешенная задумчивость, та самая, которая обычно означала, что внутри нее бушуют демоны прошлого, а снаружи — всего лишь хрустит печенье.

Я подошел ближе, не говоря ни слова, наклонился и откусил от печеньки, которую она держала в руке. Она вздрогнула и подняла на меня глаза.

— Проголодалась? — спросил я, пережевывая суховатую крошку.

— Нет, — она покачала головой, и взгляд ее снова стал осознанным. — Просто захотелось. Выписал?

— Слава богу, да, — я выдохнул с неподдельным облегчением. — Сдал, так сказать, с рук на руки. Полный комплект: мамаша, супруг и отпрыск.

Я мягко обнял ее за плечи, чувствуя, как она вся немного напряглась.

— Пойдем, чаю хоть налью, а то одна сухомятка, — я повел ее по коридору, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно. — А то этот кроха потом мне предъявит, что папа его не кормил.

Она не сопротивлялась, позволила увести себя в мой кабинет. Я усадил ее на диван-спасение, отобрал полупустую пачку и поставил на стол. Пока она устраивалась поудобнее, разминая спину, я щелкнул кнопкой на кофемашине — она с гулом и блеском начала готовить мне эспрессо, — а ей заварил в кружке пакетик самого обычного черного чая.

Села рядом, протянул ей кружку. Она взяла ее обеими руками, словно греясь.

— Вот так просто ушла? — тихо спросила Алена, глядя на пар, поднимающийся над чаем. — Даже не поскандалила на посошок?

Я фыркнул.

— Не-а. Вела себя почти прилично. Если не считать попытки выяснить у меня координаты одного местного доктора.

Алена замерла. Я видел, как по ее лицу пробежала тень.

— Не переживай, — поспешил я добавить, кладя свою ладонь ей на колено. — Явки и пароли не сдал. Сослался на врачебную тайну и конфиденциальность, что, к слову, чистая правда. Они, кстати, похоже, так и не поняли, что я твой муж.

— Персонал мог разболтать, — она все еще смотрела куда-то внутрь себя, ее голос был безжизненным.

— Аленка, поверь, — я позволил себе короткую, циничную ухмылку, — последние несколько недель у всего персонала была одна, но пламенная страсть — дожить до выписки твоей тети. И одна, но очень навязчивая тема для обсуждения. Личная жизнь заведующего на этом фоне отошла где-то на пятый план, сразу после вопроса, почему в столовой вареники с вишней бывают только по вторникам.

Она наконец-то подняла на меня глаза, и в них мелькнула слабая искорка. Не улыбка еще, но уже что-то, кроме тревоги.

— Правда?

— Клянусь, — я поднял руку, как пионер. — Мое супружеское счастье не выдерживает конкуренции с варениками и Кармановой Оксаной Юрьевной. Я проверял.

Она сделала последний глоток чая, поставила кружку на стол и, с тихим стоном облегчения, вся перетекла ко мне спиной, устроив затылок в привычной ложбинке между ключицей и плечом. Стандартная поза. «Так удобнее. И ты теплый», — как-то раз пробормотала она, и с тех пор я стал исполнять обязанности кресла-кровати с подогревом. Честно говоря, я не жаловался.

Я притянул ее ближе, моя рука сама нашла свое место на округлившемся животе. И почти сразу же — знакомый, уже такой сильный толчок изнутри. Наш будущий футболист напоминал о себе. С каждым днем его присутствие становилось все более вещественным, требовательным.

И глядя на то, как Алена почти мгновенно обмякла и погрузилась в дремоту, я снова, уже в который раз, мысленно вернулся к своим расчетам. Официальный декрет — через месяц, это просто дата в календаре. А реальность была вот она, тяжело дышащая у меня на груди: она выматывалась. Я видел, как ей тяжело стоять у операционного стола даже в перерывах между простыми швами. Бандаж, конечно, дело хорошее, но он не панацея — он лишь немного распределяет нагрузку, но не снимает ее.

На следующей неделе надо будет окончательно поговорить с Демидовым, — четко выстроил я план, глядя в потолок. — Откроем больничный, а там рукой подать до официального отпуска по беременности. Хватит ей геройствовать, пора переходить в режим сохранения сил. Пускай сидит, выбирает пеленки-распашонки там всякие, читает умные книжки про уход. В общем, занимается чем угодно, кроме вот этого ежедневного подвига в четырех стенах больницы.

Мысленно вернувшись к списку детских вещей, я невольно улыбнулся. Матвей Демьянович... Звучало... красиво, что ли. Алёнка предложила, а я почти сразу согласился. В принципе, спорить с ней по поводу имени я изначально не планировал. Логика железная: я-то уже свою лепту внес — и фамилию даю, и отчество. Ну и рожает, в конце концов, она. Так что мое дело — предлагать варианты, а финальное слово — за генералом, который на передовой. Поэтому я был готов согласиться на любое ее предложение. Ну, кроме откровенной экзотики, конечно. Какого-нибудь Акакия или Святогора. Вот этого я бы точно не перенес. Стоило только представить, как я на полном серьезе представляюсь: «Ярцев Демьян Олегович, а это мой сын, Святогор Демьянович»... Мороз по коже. Нет, Матвей — это идеально. Звучит как человек, а не как былинный богатырь или персонаж из забытой повести.

Если бы я знал, какой кошмар обрушится на нас буквально через пару дней, я бы оформил ей этот чёртов декрет задним числом. Будь я проклят за эту самоуверенность. Всё началось с набегов печенегов. То есть, извините, «обеспокоенных родственников».

Объявились они через пару дней после того, как я с чувством глубокого морального удовлетворения выписал гражданку Карманову. И по закону подлости, подловили Алену в тот редкий момент, когда меня не было рядом в радиусе удара. Поймали они её в больничном скверике — она сидела на скамейке, ловила последнее летнее солнце, а они, как стая коршунов, подобрались и окружили. Вечная благодарность Артёму — он, совиный глаз, углядел эту идиллическую сцену из окна ординаторской и тут же мне «маякнул».

Я подошел как раз в тот самый сладкий момент, когда бабуля, с лицом, источающим дешевый патоку, заливала в уши Алене что-то про их «беспокойство», про «любовь» и как они «искренне переживали, что потеряли с ней связь». Алена сидела, вся каменная, и смотрела куда-то в сторону, словно надеясь, что земля поглотит ее вместе со скамейкой.

А тут нарисовался я, которого не одним ластиком не сотрешь.

И сорвал им всю их пропаганду лже-любви.

— Что здесь происходит? — спросил я, переводя ледяной взгляд с побелевшей Алены на её «гостей». — Оксана Юрьевна, вас мы, кажется, отправили лечиться по месту прописки, а не вести агитацию на нашей территории.

Карманова вспыхнула, но тут же натянула сладкую, подобострастную улыбку, от которой во рту приторило.

— Ой, Демьян Олегович, здравствуйте! А мы вот к племяшке заглянули. Помните, я у вас спрашивала? Мы много лет назад потерялись как-то, а тут такая радостная встреча! — Она с фальшивым умилением посмотрела на Алену. — А она с нами общаться не хочет, представляете? Мы же не чужие!

И тут же бабуля, сидевшая рядом и сжимавшая в руках какой-то пакетик с выпечкой, подхватила, голос её дрожал от напускной обиды:

— Да, вот даже гостинцы не берёт! А я так старалась, всю ночь у плиты простояла. Знаю ведь, что она в детстве любила пирожки с капустой... И ребеночка ждет, бедная, одна-одинешенька... А кто поможет? Кто подскажет? А сколько сил надо, чтоб ребятёнка поднять? Мы бы помогли, посидели, Аленушка бы сразу на работу вернулась, чтобы навык не пропал. Одна ведь, как перст, ещё и не замужем...

Дослушав эту пламенную речь, я даже немного оху... был обескуражен, так сказать. Цинизм, переходящий в откровенное хамство, под приторным соусом «заботы». Но быстро взял себя в руки.

— С чего вы решили, что она не замужем? — спросил я с ледяным, почти клиническим спокойствием.

Бабуля пожала плечами, смерив Алену уничижительным взглядом:

— Да кольца же нет на пальце! Значит, не замужем. Или сожительствует, — и понесла что-то о грехе, божьем промысле и о том, как в их время такого не допускали.

Я был ошеломлён дважды. Криво усмехнувшись, я посмотрел на них с нескрываемым, тотальным презрением.

— Да-а-а, вот это логический ряд. Прямо в десятку. Я, признаться, поражен. Ну, что ж, просвещаю. Во-первых, кольцо она не носит, потому что она практикующий врач-хирург. И нам это, знаете ли, категорически не положено. Гигиена, асептика, все эти скучные дела. Во-вторых, когда выходить на работу и кому сидеть с ребёнком — решать будем мы с ней. И поверьте, в ваших услугах мы не нуждаемся. А в-третьих, что, скорее, во-первых, — мои глаза сузились до щелочек, — муж у Алены Александровны есть. И зовут его Ярцев Демьян Олегович.

Я выдержал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе, как приговор.

— Если бы вы были чуточку внимательнее и читали то, что написано на бейджах, а не строили догадки на уровне пещерных предрассудков, то вам не составило бы труда провести это простейшее вычислительное действие.

Бабуля, потеряв в одно мгновение всю свою слащавость, побледнела, как полотно. Её губы задрожали.

— К-к-как? М-муж?

— Ну, знаете, — начал я с преувеличенным, убийственным терпением, — обычно, когда два взрослых человека любят друг друга и хотят создать семью, они идут в такое ведомство, как ЗАГС. Ставят там подписи, им выдают красивую бумажку, и — вуаля! — они становятся мужем и женой. Сложно?

Карманова, оправившись от шока, фыркнула с вызовом:

— А докажите! Принесите паспорт, покажите штамп!

Я посмотрел на неё с таким видом, будто она только что предложила мне пройтись на руках до ближайшего супермаркета.

— А ключи не дать от квартиры, где деньги лежат? Свидетельство о рождении собаки предъявить? Не много ли на себя берёте, Оксана Юрьевна? Мои семейные отношения — не предмет для вашей ревизии. Вы не из жилинспекции.

Тут снова вступила бабушка, надувшись, как индюк, от мнимой важности:

— А вы нам не хамите, молодой человек! А то я быстро жалобу напишу вашему главному! Посмотрим, как вы тогда запоёте!

Я чуть не рассмеялся ей в лицо. Вместо этого лишь вежливо, почти доброжелательно, улыбнулся.

— Маршрут показать к главврачу? Могу и ручку с бумагой дать, у меня всегда с собой. Позади вас административный корпус. Там на четвертый этаж поднимитесь и прямо по коридору. Кабинет сорок первый. Главврач — Ярцев Олег Андреевич. Удачи в вашем благородном начинании.

И, развернувшись, я мягко, но неуклонно взял свою окаменевшую жену под руку и повёл её прочь, оставив эту семейку в ступоре переваривать информацию. Война была официально объявлена.

Мы отошли всего на несколько метров от скамейки, как Алена тихо сказала:

— Они ведь и вправду могут написать. С них станется.

Приобняв её за плечи, я фыркнул. Пусть хоть в три инстанции опишут, как благородный заведующий помешал им травить его беременную жену.

— Пускай пишут, бумага всё стерпит. Тем более, что нашими пациентами они не являются, на что жалобу? «Психическое насилие прервано потерпевшим»? Тем более, я общался в выбранной ими манере.

Я остановился, развернул её к себе, заглянув в глаза. Всё ещё стеклянные, отрешённые.

— Лучше скажи, как ты? Всё нормально?

Она сделала медленный вдох, будто вспоминая, как это — дышать.

— Кажется, да. Просто… ступор какой-то поймала. Они подошли, и я… потерялась как-то.

— Не переживай, нормальная реакция. Ты ведь живой человек, с эмоциями, а не робот, как некоторые, — я кивнул в сторону, где они только что были. — Хотя, судя по всему, у них с этим проблемы.

— Думаешь, отстанут? — её голос прозвучал так тихо, так по-детски неуверенно, что мне снова захотелось развернуться, догнать эту компанию и довести до конца свой давний план с удушением.

Я выдохнул, стараясь, чтобы моё дыхание было ровным. Врать ей не хотелось.

— Не знаю, маленькая. Посмотрим. Но если нет — это их большая ошибка.

Мы сделали ещё несколько шагов. Она шла покорно, как марионетка. С меня хватило.

— Давай, как ты, наверное, домой поедешь хорошо? — я поймал её взгляд, давая понять, что это не предложение, а мягко сформулированный приказ. — Твоя смена на сегодня официально завершена. И по всем медицинским показаниям, и по моим личным.

Она даже не стала спорить, что было красноречивее любых слов. Просто кивнула, позволила отвести себя в раздевалку, помочь снять халат. Я наблюдал, как она механически складывает его в шкаф, и мысленно уже составлял список: позвонить Демидову, ускорить оформление больничного.

Через полчаса я уже усаживал её в такси, сунув водителю купюру и бросив сквозь зубы: «Только аккуратно, понимаешь? Будто хрусталь везёшь». Тот, оценив мой взгляд, понимающе кивнул.

Перед тем как закрыть дверцу, я наклонился к Алене.

— Ложись спать. Не жди меня. Я скоро.

— Ладно, — она слабо улыбнулась, и эта улыбка была больше похожа на гримасу усталости. Я прикрыл дверцу, и машина тронулась. Я стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом, сжимая в кармане кулаки.

Вернувшись в отделение, я прошёлся по коридору, изображая обычный рабочий ритм, но внутри всё кипело. Каждый пациент, каждый отчёт — всё отдавалось эхом от той дурацкой скамейки. Артём, встретив меня у поста, лишь поднял бровь. Я в ответ коротко мотнул головой: мол, всё под контролем, но спасибо, что помог. Он хлопнул меня по плечу и двинулся дальше — без лишних слов. В этом и была наша дружба.

Домой я вернулся ближе к вечеру, застав в квартире гробовую тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов в гостиной. В спальне, свернувшись калачиком под одеялом, спала Алена. Даже во сне её лицо не было спокойным — брови слегка сведены, ресницы влажные. Она явно плакала, прежде чем уснуть.

Я присел на край кровати, не решаясь её будить. Похоже, на сегодня её эмоциональный лимит был не просто исчерпан, а основательно перевыполнен с перерасходом. С одной стороны, то, что она поплакала — хорошо. Значит, не держит в себе, дала выход тому стрессу. С другой — то, что эти уроды так её треплют, было откровенно плохо. Для неё, для малыша. Для моего спокойствия, в конце концов.

Я осторожно провёл пальцем по её щеке, смахивая след высохшей слезы. Она всхлипнула во сне и прижалась щекой к моей ладони, ища защиты даже в забытьи.

Я лёг рядом, стараясь не потревожить её сон, и притянул к себе. Она бессознательно прижалась спиной к моей груди, и её дыхание наконец выровнялось, стало глубоким и ровным. Пусть спит. А завтра я начну действовать.