Глава 16

Нелли

— Ну, что ж… По-моему, очень сильный текст.

— Не вполне в стиле нашего журнала, — вынужденно признаю я.

— Да… Не вполне. Но, полагаю, иногда и такое можно себе позволить. — Лина стучит по столу карандашом. Все же она хороший главред. Я вынуждена это признать, хотя и мечу на её место.

— Особенно мне нравятся фото. Вы с Юрой отлично потрудились. Вот фотографии, которые мне приглянулись больше других. Они такие живые… Макс очень хорошо поработал с естественным освещением.

Вишневская пододвигает ко мне несколько фотокарточек. Я удивлённо вскидываюсь:

— Нет-нет! Как они сюда попали? Их ни в коем случае нельзя публиковать.

— То есть как это?

— Андрей Владимирович против.

— Казак? Почему же ты не убедила его передумать? — морщится Лина. Такой уж она человек. Считает, что можно убедить всех во всём, а если нет, то значит, плохо старались. Вот почему я не хотела, чтобы она видела весь отснятый материал. Даже интересно, кто мне так удружил. Юра? Вполне возможно. Он весьма амбициозен и не упустит шанса лишний раз показать свой класс.

— Потому, что Андрей Владимирович весьма категоричен. Вбил себе в голову, что его дочери такая публичность совершенно ни к чему, и всё.

— Плохо, Нелли. Я тебя не узнаю в последнее время.

— Ты же вот только сказала, что довольна статьёй, — возмущаюсь я, хотя, конечно, возмущением это можно назвать лишь весьма условно. Мой голос звучит максимально ровно, я много работала над тем, чтобы научиться играть по правилам мира, в котором теперь живу.

— Да, но речь сейчас не об этом. Что толку от твоей статьи, когда мы не можем сопроводить её наиболее подходящими снимками?

Я склоняюсь над столом главреда. В кипе валяющихся перед ней фотографий выбираю те, на которых остановились мы с Юркой, когда поняли, что фото Мишель нам опубликовать не удастся.

— Вот эти фотографии отличные. И с правами на их использование нет никаких проблем.

Вишневская поджимает губы. В уголках образуются некрасивые заломы. Ей бы себя поберечь… Ведь не смотря на услуги дорогостоящих косметологов, к которым она явно регулярно прибегает, возраст всё равно потихоньку берёт своё. А ей ведь уже за сорок… И ни мужа, ни детей — никого. Только работа, светские приёмы и бесконечные командировки. Почему-то, глядя на Лину, я всё чаще стала задумываться, так ли хороша эта жизнь? В двадцать, когда я только попала в журнал ассистенткой, это всё, конечно, казалось сказкой. Какая девочка не мечтает о перелётах бизнес-джетами, проживании в лучших отелях мира, о месте в первом ряду на самых ожидаемых фэшн-показах, возможности одеваться в модные бренды? Да все! В тридцать… я ловлю себя на том, что глянец начинает стремительно блёкнуть. Особенно тоскливо становится, когда расселяют нашу коммуналку. Раньше я как будто обманывалась, что дома меня кто-то ждёт. Теперь же я прихожу, а там — ни-ко-го. И только пыль витает в воздухе. Скрашивает ли моё одиночество шкаф брендового тряпья? Не очень. Мне даже не с кем перекинуться парой слов. От нечего делать я стала иногда звонить Лене… Симочке. А вчера даже Дашку набрала, чтобы попросить рецепт вкуснейшей аджики, которой она меня столько раз угощала. Да-да, какого-то чёрта я решила заняться консервацией. Кому расскажи...

— Говоришь, Казак ни в какую?

— Не-а.

— Я слышала о его крутом нраве. А ты что скажешь?

— По поводу его нрава? — удивляюсь я такой постановке вопроса.

— Ну да. Девочка не выглядит забитой, несчастной или скучающей по матери.

— Может, она по ней не особенно и скучает.

— Тогда, выходит, Наталья действительно врала, когда говорила, что им с дочкой не дают видеться? И он не зря на нас взъелся? — сощуривается Лина.

— Понятия не имею. Мы этого по понятным причинам не обсуждали. Я могу судить лишь об отношениях Мишки с отцом. Как мне показалось, Андрей Владимирович вполне искренне любит дочь. Может, она вообще единственная, кого он любит. Кроме себя, конечно.

— И что означает этот тезис?

— Ты хотела знать, что я о нём думаю… Так вот я думаю, что он ужасно самодовольный зажравшийся тип, который мнит себя вершителем судеб.

— Ты думаешь? Или у тебя есть тому доказательства? Ч-чёрт. Думаю, такому, как он, многое сходит с рук. Это даже интересно.

Мне не нравится хищный блеск, которым загораются глаза Вишневской. Как не нравится и то, что она буквально в лоб позволила себе усомниться в моём профессионализме. Но, конечно, я не только никак это не комментирую, но даже думать себе запрещаю.

— Надо бы кое-что разузнать, — протягивает Лина.

— Скажи, что именно. Я постараюсь всё…

— Нет-нет. Я это не тебе. Можешь идти.

Я послушно возвращаюсь к себе. Дверь прикрываю максимально тихо, хотя хочется со всей дури ей шандарахнуть. Может быть, у меня паранойя, и только кажется, что Лина заимела виды на Казака, а может, и нет… В любом случае непонятно, какого чёрта это меня так бесит. Андрей Владимирович — парень холостой. И стопроцентно гетеросексуальный. Наверное, у Лины есть шанс. В отличие от меня, у которой его никогда не было. Я не дура и прекрасно понимаю, какой ценник Казак на меня навесил. В его глазах мне — грош цена. Так… Стоп. А с чего вообще эти мысли? Какого хрена? Мне он и самой даром не нужен.

Всё, что нас до сих пор связывало — долбаная статья. Которая, вон, лежит готовенькая. И значит, теперь я уж точно свободна. Можно и домой пораньше свалить в кои веки. Я это заслужила. Сгребаю в сумку со стола ключи, телефон и застываю от досадливой мысли о том, что он вполне может меня достать и там. Я теперь его всё время подсознательно жду. Вслушиваюсь в каждый звук, в каждый шорох. Выскакиваю в коридор, стоит только услышать, как открывается дверь. Натыкаюсь на удивлённые взгляды рабочих, бормочу им что-то вроде: «Можно потише?!», снова закрываюсь в своих комнатах и, прислонившись к наличнику лбом, вновь и вновь возвращаюсь в тот вечер, когда мы с Андреем в последний раз виделись. Конечно, мне ужасно стыдно за то, что безумно его хочу, несмотря на неприкрытое пренебрежение, с которым он ко мне относится... Но в то же время я безмерно собой горжусь, что разум и гордость взяли верх над древними инстинктами, и я всё же смогла его послать куда подальше.

Чёрте что! Я даже не понимаю, почему меня заклинило именно на Казаке. Я ведь очень хорошо знаю подобный тип мужчин и всей душой их таких презираю. Внешняя привлекательность? Попадались мне мужики и красивее. Статус? Да захоти я этого, могла бы найти кого побогаче да повлиятельнее. Его отношение к дочери? Ч-чёрт! Мне тридцать лет, а я всё ещё ищу себе папочку?

«Тогда, выходит, Наталья врала, когда говорила, что им с дочкой не дают видеться?» — звучит в ушах вопрос Лины. Выходит, так… Теперь я вполне это допускаю. Как допускаю и то, что моё представление о Казаке было изначально ложным. Основанным больше на моём личном опыте, чем на фактах. Я была ужасно самоуверенной, думая, что раскусила Андрея. И ужасно глупой, сочувствуя его жене. Впрочем, потом я всё же получила возможность удостовериться в том, что Казак вовсе не ангел. Но к его ребёнку это не имеет никакого отношения. К тому же я совсем не уверена, что будь у меня такая возможность, я бы действовала как-то иначе в ситуации с коммуналкой. Тут Лена была права. Я — эгоистка. Грех ли это? Не думаю. В современном обществе каждый зациклен на себе. Может быть, осознание этого и мешает моей ненависти развернуться до тех отметок, за которыми кроме неё ничего нет? Может, поэтому меня всё ещё так к нему тянет?

Несколько следующих дней я много об этом думаю. Накручиваю себя все сильней, в надежде дойти до нужных кондиций, но даже развернувшаяся в коммуналке стройка тому не способствует. Я чувствую себя очень и очень странно…

— Ты видела вёрстку? — ко мне в кабинет заглядывает довольный Юрка.

— О, нет. А что, уже готово? — тянусь к «Маку», открываю нужную страницу. — Какого хрена? Я же сказала Лине, что эти фотографии нельзя использовать ни в коем случае!

— Можно-можно! Она сумела убедить Казака…

— Серьёзно?

— Угу. Ты не знала? Весь офис только о них и сплетничает.

— В каком смысле «о них»?

— Тебе в подробностях или как? — ржёт фотограф. — Их за последнюю неделю несколько раз вместе видели. Ты что, правда не в курсе? Теряешь хватку!

Выдавливаю из себя улыбку, чтобы поддержать шутливый тон беседы. На душе гадко. И, наверное, больше нельзя отрицать, что я в Казака вляпалась, как в коровью лепёшку. Мне бы думать о том, как это отразится на моей карьере, если Вишневская вдруг узнает, что мы с ним спали. Но мои мысли про то, как далеко у них всё зашло… Да, я жалкая.

Макс уходит. Я закрываю за ним дверь на замок. Наливаю себе вискаря из давнишних запасов. Делаю жадный глоток, и, конечно, с непривычки меня передёргивает, но я упрямо пригубляю ещё. Убедить себя, что нет никакого повода для расстройства, несложно. Особенно после второго стакана. Жизнь прекрасна! Осталось только незаметно свалить… Открываю окно, чтобы проветрить. Сбрызгиваю себя духами. И на всякий случай разжёвываю дольку лимона, что обычно кладу в чай. Может, так и начинают алкоголики. Почему-то эта мысль ужасно меня веселит. Хихикая, захожу в лифт и с ужасом натыкаюсь на Вишневскую в компании кого бы вы думали?

— Здравствуйте.

Лина хмурится:

— Всё в порядке? Кхе-кхе…

— Конечно. — Не знаю, получается ли у меня держать лицо, или мне, как любому крепко выпившему человеку, так просто кажется. Вишневская снова заходится кашлем. Вытирает салфеткой пунцовый нос.

— Чёртова простуда, — кривит губы в улыбке.

— Не внесла себя в расписание? — усмехается Андрей, интимно к ней наклоняясь. Не боится бацилл нахвататься? Мне-то что? Я дыхну, и все они помрут ещё в полёте. Стиснув зубы, смотрю на электронное табло, отсчитывающее этажи.

— Да, — с губ Лины срывается смешок. — Не внесла! Прости за испорченный вечер.

— Ну что ты. Об этом вообще не переживай.

Ага. Он один точно не останется. Интересно, где его дочь, когда он с бабами, которых, судя по всему, с завидной регулярностью меняет? И почему Андрей вообще обратил внимание на Лину? Я свято верила в то, что мужики всегда ищут себе кого помоложе. Даже как-то писала об этом статью…

Лифт останавливается с мягким толчком. Но мне и этого достаточно, чтобы покачнуться. Казак подхватывает меня под руку. Я, старательно отводя глаза и для верности не дыша, осторожно высвобождаю запястье и шагаю прочь из кабины, пробормотав напоследок Вишневской:

— Поскорей выздоравливай.

В расстроенных чувствах забываю, что неплохо бы вызвать такси. Выскакиваю на улицу… Но сколько ни голосую у дороги, ни одна машина не останавливается, а между тем дождь порядочно приспускает. Жалко себя просто до безумия. Я чувствую себя пожелтевшим листом, который подхватил ветер…

Вдруг, когда я уже совсем отчаялась, возле меня останавливается машина. Я с радостью ныряю в салон.

— Меня до…

— Я знаю, куда тебя. Ты что, и на работе бухаешь?

— Андрей Владимирович? — лицо залито дождём, я стряхиваю ладонями холодные капли… Нет! Не показалось. — Остановите.

— Зачем?

— Я выйду. Не хочу вас утруждать.

— Ты не утруждаешь. — Казак проходится по мне въедливым взглядом.

— Всё равно остановите. Мне не нужны неприятности, — стою я на своём, готовая, если потребуется, устроить безобразный скандал.

— В неприятности ты наверняка влипнешь, если пойдешь куда-нибудь в таком виде.

Чувствуя, как жар приливает к моим щекам, я спешно отворачиваюсь к окну. Наверное, у меня такая судьба — каждый раз выставлять себя перед ним в самом неприглядном свете.

— Не понимаю, о чем вы.

— Да ты пьяная, как сапожник!

— Ничего подобного. Я выпила немного, да. Для профилактики простуды. Ты же сам видел — у нас не офис, а сплошной лазарет. А вообще… ты кто такой, чтобы предъявлять мне претензии?! — Машина останавливается у дома, я судорожно вцепляюсь пальцами в ручку. — Хочешь покомандовать — езжай к Лине.

— А она-то тут при чём?

— О, вот только не надо пудрить мне мозги. Я знаю, что ты с ней… У тебя… Да к чёрту! — толкаю дверь и, не оглядываясь, ныряю под арку, ведущую к нам во двор. Я не хочу знать, пойдёт ли Андрей за мной следом.