Глава 19

Нелли

Если по дороге «туда» мы болтаем, назад, напротив, едем практически в полной тишине. Андрей, видно, думает, что мне сейчас не до разговоров, вот и молчит. Почему молчу я? Не знаю. Возможно, чтобы не наговорить ему ещё больше глупостей, чем уже сказала. Чертов виски подействовал на меня, будто сыворотка правды. А может, дело не в виски…

Поднимаю ресницы и принимаюсь тайком наблюдать за Казаком. Он ведёт уверенно, удерживая руль сверху левой рукой. Губы плотно сжаты. Нос с горбинкой. Волосы, которые он обычно зачёсывает назад, сейчас падают на лоб, отчего Андрей кажется гораздо моложе. И если уж быть честной хотя бы с собой, стоит признать, что виски здесь определённо ни при чём. Всё дело в этом конкретном мужчине. В том, каким он оказался на самом деле. И в том, что я к нему чувствую…

С губ срывается всхлип. Я закусываю щёку, но уже слишком поздно. Казак отводит взгляд от дороги, убирает руку с руля и прежде, чем снова за него ухватиться, мимолетно касается моей щеки пальцами:

— Поплачь. В этой ситуации это нормально.

Андрей, конечно же, имеет в виду смерть отца. Он до сих пор не понимает, что я уже давно того похоронила в своих мыслях и оплакала. Его реальный уход не вызывает во мне никаких эмоций. Лишь кучу неприятных воспоминаний, которые неизбежно возникают рядом с тем, кто стал их источником. А у чувств, которые меня душат, совсем другая причина.

Насколько же было проще думать, что Казак манит лишь моё тело. И насколько невыносимо осознавать, что я тянусь к нему всей душой…

— Не буду. Он того не стоит.

Андрей задумчиво на меня смотрит. Коротко кивает и прибавляет газа. Я хочу, чтобы эта дорога никогда не кончалась. Хочу, чтобы мы ехали и ехали, куда глаза глядят, хоть на край света. Не хочу выходить, не хочу оставаться наедине со своими мыслями и со словами, которые он мне бросил: «…мы не в средних веках. И кроме секса нас ничего не связывает. Говоря откровенно, мне плевать на то, что было у тебя в прошлом. А будущего у нас нет. Но это не означает, что мы не можем жить настоящим». Я ведь даже тогда не верила, что мне настоящего будет достаточно. Теперь уж нечего и говорить…

И снова в ушах, заглушая шорох шин и дорожного трафика:

— «Ты… предлагаешь мне свободные отношения?» — «Что-то вроде того». — «Это… очень цинично, знаешь?» — «А ты, никак, ищешь любовь?» — «Я верю, что любовь находит своих жертв сама. Не боишься стать её жертвой?» — «Нет. А ты?»

А я ей уже стала. С ресниц капают слёзы. А я уже, мать его, ею стала!

Какой же сложный, бесконечный день…

Машина останавливается у входа в арку. Я должна уйти…

— Спасибо, что был со мной… — голос жалко срывается. Ужас. Ещё немного — и я начну умолять его меня не бросать, а пока этого не случилось, отворачиваюсь к двери и дёргаю ручку.

— Хочешь, я останусь сегодня?

Холодные пальцы замирают на металле. Я понимаю, что это ничего не значит. Андрей просто хочет меня утешить, думая, что я убиваюсь из-за предстоящих похорон. И никаких других смыслов, никаких обещаний и авансов в его словах нет. Знал бы он, о чём я сейчас думаю — вообще вряд ли бы предложил остаться. Но ведь он не знает! И я могу этим воспользоваться… Один раз. Всего один только раз… А потом как-то соберу себя и снова стану сильной.

— Если тебя это не затруднит…

— Нет, нормально. Я же сказал: Мишка с матерью.

Поднимаемся в тишине на свой этаж. Он открывает квартиру своим ключом. Я наблюдаю за этим, откинувшись спиной на грязную стену.

— Может, в душ?

— Да, хочу смыть с себя это всё…

Кажется, трупный смрад въелся в мои поры. Я беру полотенце, халат. Переодеться решаю в ванной. Несмотря на всё, что между нами было, делать это перед Казаком всё ещё неловко. А в ванной мои силы неожиданно заканчиваются… Я умудряюсь снять водолазку и стащить к щиколоткам джинсы. Но вот высвободить из штанин ноги уже не могу. Тело наполняется тяжестью, бесконечной, непреодолимой усталостью. Каждое движение неспешное, как у ленивца. Медленно поднимаю руки, опираюсь на древнюю раковину. И, коснувшись горячим лбом прохладного зеркала, стою так долго-долго. Отмираю, лишь когда Андрей прижимается ко мне со спины.

— Извини, ты, наверное, тоже хочешь помыться, я сейчас…

— Нет уж, давай вместе.

Всё, что происходит дальше, и близко не похоже на то, как это обычно описывают в романах или показывают в кино. Просто потому что мы в грёбаной коммуналке, и антураж здесь соответствующий. Но для меня происходящее один чёрт красиво… Я стою под душем, который еле ссыт из-за накипи, и плачу. Плачу, потому что меня, как ребёнка, моет человек, которые меньше чем двадцать четыре часа назад сказал, что ему от меня нужен лишь секс.

Ответить на любезность Казака не могу при всём желании. Я вообще не понимаю, как доберусь до комнаты. Ноги отказывают. Привалившись к стене, покрытой отбитым то там, то тут кафелем, я наблюдаю, как он, вымыв меня, моется сам. Растирает энергичными движениями голову, скользит по груди. Споласкивается и выходит, демонстрируя крепкую поджарую задницу. Если бы у меня ещё оставались хоть какие-то силы, я бы непременно его захотела.

— Пойдём! — манит меня рукой. Я перешагиваю через бортик ванны. И снова останавливаюсь, чтобы отдышаться. Андрей чертыхается, подхватывает меня и несёт на руках. Я прячу нос, в котором щиплет, на его шее. Сейчас он кажется мне надёжным, как скала. А ведь у меня большие проблемы с доверием. Собственно, у меня никого и нет именно по этой причине. Или есть? Нет-нет, нельзя даже на секунду этого допускать…

— Спасибо, — бормочу, когда Казак опускает меня на подушку. — Я в долгу не останусь, если вдруг тебе понадобится моя помощь.

Сквозь сон я слышу, как с губ Андрея срывается короткий смешок.

— Ты разбираешься в антимонопольном праве?

— Ты же сейчас про игру? — бормочу я. Казак фыркает. Я улыбаюсь и так, с улыбкой на губах, проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от шума, доносящегося из коридора. Ч-чёрт. Почти обед. Удивительно, что я не проснулась раньше. Не открывая глаз, веду рукой по прохладным простыням. Если Казак и спал здесь, сейчас его нет. Меня пронзает острое чувство потери. Перекатываюсь на его место, нашариваю телефон. На нём несколько пропущенных с работы.

— Да!

— Ерофеева, где тебя черти носят?! Вишневская на больничном, тебя нет…

— У меня отец умер. Прости, всю ночь провели на ногах. Вернулась домой лишь под утро. Так всем и скажи, если спросят.

— О господи! Мне очень жаль. Ты как? Я могу чем-то помочь?

— Ага. Напиши за меня заявление на небольшой отпуск. Дня три-четыре, не больше. Сделаешь?

— Конечно. Я ведь даже не знала, что у тебя есть родители.

— Родители есть у всех, Лен… — мой голос тонет в звуке болгарки. — Ну всё, пока… Если что — я на связи.

Отбрасываю телефон. И тут же снова его хватаю, чтобы проверить. Звонил? Не звонил. Писал? Не писал…

Ругаю себя, что не проснулась, когда он уходил. Могла бы… что? Приготовить ему завтрак, как жёнушка? Ой, всё… Преодолевая тяжесть, придавливающую к матрасу, встаю. Звуки в коридоре становятся всё громче, напоминая о том, что вчерашняя ночь ничего глобально не поменяла.

Обходя снующих по коридору рабочих, иду в кухню. Нужен кофе, чтобы проснуться, потому как дальше у меня миллион дел. Получение справки о смерти, организация похорон. Я взяла это всё на себя не из каких-то родственных чувств, а просто потому, что мать ни за что с этим сама не справится. Её наверняка облапошат.

Звонок в дверь раздаётся аккурат когда я приканчиваю вторую чашку…

— Вы кого-нибудь ждёте? — обращаюсь к ремонтникам. Те отрицательно качают головами. Звонок повторяется. Делать нечего, иду открывать. На пороге стоит парень в костюме.

— Добрый день. Мне нужна госпожа Ерофеева.

— Это я.

— Отлично. Я от Андрея Владимировича. Он поручил мне уладить все вопросы касательно кончины вашего отца, — отчитывается парень, оттесняя меня вглубь коридора и одновременно с этим роясь в папке, которую принёс с собой. — Вот свидетельство о смерти. Против кремации ваша семья ничего не имеет против?

Я стараюсь, чтобы моя челюсть оставалась на месте, но она так и норовит отъехать…

— Нет. А что, бывает, что возражают? — задаю я самый глупый вопрос из всех возможных.

— Ещё как. Православная традиция предусматривает захоронение, — кивает парень, и в этот раз хватается за телефон. — Тогда всё намного проще. Прощание завтра в двенадцать вас устроит? Двадцать минут на отпевание… Пока кремируют… Думаю, поминки в два.

Я только и могу, что кивать. Мне и в голову не приходило, что это всё можно провернуть так быстро. Те, кто забрал тело отца в морг, сказали, что отдадут его в лучшем случае через три дня. А на деле на всё про всё уйдёт чуть больше суток. Благодаря Андрею… Я стараюсь об этом не думать. Но выходит плохо. Я звоню матери, чтобы согласовать с ней план, я остаюсь одна, провожу бессонную ночь, я встречаю мать, я еду в крематорий… И всё равно думаю, думаю, думаю… О том, что я впервые в жизни влюбилась.

— Мне кажется, всё прошло хорошо… — вздыхает мама, в очередной раз приложив платочек к глазам. — Ты молодец, Нелли. Так быстро всё организовала.

— Это все Андрей.

Хочется сказать — «мой Андрей», но в последний момент я прикусываю язык. Это неправда. Он даже ни разу мне не позвонил с тех пор, как уехал той ночью. Может, с него достаточно моих проблем. Да-да, он не хочет в них вовлекаться. А то, что Казак поехал со мной тогда, и вся его помощь потом свидетельствует лишь о том, что он хороший мужик. И ни о чём больше…

— Твой молодой человек мне показался очень приятным. Чем он занимается? Кажется, у вас немаленькая разница в возрасте… — беспокоится мама из-за самого меньшего, о чём ей стоит беспокоиться. Казак старше, да. Но всего на восемь лет. Не думаю, что это так уж критично.

— Он — юрист.

— Милиционер? — мама настораживается, и я очень хорошо понимаю, почему. Когда в руках человека сосредотачивается хоть какая-то реальная власть, обычно это не делает его лучше. Мой отец не был ментом. Он был военным. Но в своей части законом был он.

— Нет. Ему принадлежит крупная компания. Андрей занимается корпоративным правом. Ну, знаешь, он готовит всякие сделки между гигантскими корпорациями, и всё такое.

В этом месте, как мне кажется, мама должна расслабиться. Но ничего подобного не происходит, скорее даже напротив.

— Я… ничего о тебе не знаю. Чем ты живешь, как… У тебя появился мужчина. Может быть, скоро пойдут дети, а я ни-че-го не знаю.

— Дети? Нет. Это вряд ли. Мы просто любовники, — выпячиваю подбородок вперёд, зная, что таким ответом наверняка шокирую свою мать. Мне хочется, чтобы она знала, что я давно уже живу, как хочу. — Ни он, ни я не заинтересованы в чём-то большем. Работа отнимает всё наше время.

— Работа — не всё, что есть в этой жизни, Нелли.

— Откуда тебе знать? — выпаливаю я. Мать вздрагивает. Её рот болезненно кривится. — Ч-чёрт. Прости…

— Всё в порядке. Ты, наверное, имеешь право на эти слова.

Нет. Я просто хотела сделать ей больно. Отплатить за всё то, что проживала, в том числе и по её вине, раз уж до главного виновника мне теперь не добраться. Надеюсь, он будет гореть в аду.

— Нет. Не имею. Прости…

— Я действительно ни дня не работала. Но не потому, что не хотела. Твой папа… он всегда был против.

Но она же могла от него уйти! Хотя бы, когда я выросла… Мне хочется кричать. И по-детски топать ногами. Поступи она так, у меня бы, наверное, никаких вопросов к ней не осталось. Но ведь она какого-то чёрта и теперь выбрала мужика!

— Проехали.

— Я знаю, что виновата перед тобой. И осознаю, что ты никогда меня не поймёшь, но я прошу, по крайней мере, меня простить. Я очень… очень тебя люблю.

Я киваю, не в силах выдавить из себя ни слова. Мама робко улыбается. Смотрит на часы.

— Ух ты ж чёрт! У меня скоро электричка… — говорит она, хватает сумку, но я всё же замечаю брошенный на меня взгляд, полный затаённой надежды. Я делаю вдох. Грудь расширяется. И я буквально слышу, как лёд, что сковывал её всё это время, трещит…

— Может быть… ты бы могла задержаться? На пару дней или неделю? Я бы показала тебе достопримечательности. Мосты…

Мама улыбается дрожащими губами:

— Я уж думала, ты никогда мне этого не предложишь.