Глава 21

Нелли

Я как будто встречаюсь с женатым. По крайней мере, так, мне кажется, ощущают себя те, кто вынужден делить своего мужчину с другой. Только в нашем с Андреем случае другая — это не какая-то конкретная женщина из плоти и крови, а вся его жизнь без меня, в которой мне как будто совсем нет места. Не могу объяснить, почему мне так кажется. В последнее время всё у нас как будто наладилось. Мы стали более-менее регулярно встречаться, у нас даже появилась история переписки в мессенджере… Но мне всё равно катастрофически его мало. С каждой нашей встречей, с каждым тихим разговором ни о чём — о детстве, о том, как прошёл день, о погоде, о перелётных птицах (я допустим, понятия не имела, что последними в тёплые края улетают лебеди), моя любовь к нему становится всё более реальной, обретая вес и плоть… Например, я теперь знаю, на кой ему далась наша коммуналка. Казак как-то обмолвился, что провёл детство в такой, дедовой. Где всё принадлежало им. Я спросила, что же с ней случилось в итоге? Андрей резко бросил: «Продали». После выбрался из постели, где мы валялись, встал у окна и закурил, вынув сигарету из пачки «Парламента», который я нашла в кухонном шкафчике да всё забывала выбросить. И тогда я какого-то чёрта сказала:

— Если хочешь, я съеду.

Не потому, что хотела этого на самом деле. Скорее, напротив, надеясь, что Казак примется меня отговаривать. Бросит что-то вроде: «Нет-нет, зачем же. Оставайся! Сейчас мы как заживём!»… Но он ничего подобного не сказал. Затянулся лишь сильнее и, пожав плечами, снова отвернулся к окну:

— Ты сгоряча не руби. Подумай. А если всё же решишь, скажу Грише найти тебе парочку вариантов получше, чтобы не менять шило на мыло.

— Боюсь, ничего лучше я себе не могу позволить.

— Тебе и не надо. Это мои заботы.

Может быть, я идиотка. Может, любая другая на моём месте обрадовалась бы. Ну, ведь счастье же — щедрый любовник. А я почувствовала себя так, будто меня в очередной раз в дерьмо макнули. И вместо благодарности во мне вспыхнули злость и такое бессилие, от которых руки сжались в кулаки. Будь Андрей в тот момент ко мне ближе — не знаю, удержалась бы я от того, чтобы его хорошенько пнуть.

— А продали почему? Ну… ваши хоромы?

— Отец в долги влез.

— Сын того самого деда-академика?

— Нет, зять. — Казак с шипением затушил бычок в банке из-под консервов и, вернувшись в постель, зашёл на второй круг. В тот день наш секс был яростным и болезненным. Он будто вместе со спермой хотел извергнуть из себя живущую внутри злость. Я не кончила, зато поняла, что не я одна поломана своим детством. Мы с Андреем оба немного того… Каждый со своей болью и страхами. И если покупка этой коммуналки загладит какие-то шрамы в его душе, может, и впрямь, чёрт с ней? Продать и забыть. Купить квартиру в новом доме, с большими панорамными окнами и модной парящей лестницей без перил, ведущей на второй этаж. Не цепляться за эти жалкие метры, за чёртов антиквариат… Какая разница, что это вещи с историей, если она не имеет никакого отношения к моей жизни? Да даже если я соберу весь антиквариат на планете, это не сотрёт из памяти летящие над головой чашки и стулья, не заглушит крики матери: «Не надо, Сергей, пожалуйста…». И шепоток соседок, что у баб доля такая — терпеть, и что надо сглаживать, не обострять, потому что у нас все живут как-то так. Ничего нового.

И что самое страшное, я ведь тоже терплю. Не побои, нет. После той истории с зеркалом ничего подобного и близко не происходило. Но я терплю редкие встречи, его уходы, молчание, дистанцию… Боюсь разговора, который бы прояснил, что мне хочется гораздо большего. Я улыбаюсь, будто всем довольна, я не хочу его напрягать… Я следую идиотской инструкции о том, как не дай бог не стать надоедливой душнилой и не потерять мужика, раз уж он (счастье-то какое!) вдруг появился…

— Нелли? Хорошо, что ты здесь. Поедешь со мной на встречу.

Я моргаю, выныривая из своих мыслей. Гляжу на Вишневскую.

— Прямо сейчас, что ли?

— Нет, послезавтра. Собирайся!

Хватаю сумочку, выхожу вслед за главредом.

— А по какому поводу встреча?

— Я планирую провести небольшой благотворительный аукцион в рамках нашего ноябрьского ужина. — Киваю. Иногда мы действительно делаем что-то подобное. — Соберём деньги в фонд Казака.

Напрягаюсь. Я-то и забыла, что Лина наматывала вокруг Андрея круги. Сухо киваю.

— А ужин с кем?

— Так с Казаком, господи! Соберись… Я пригласила тебя, потому что ты имеешь большой опыт в организации подобных мероприятий. Он хочет конкретики!

В каком смысле? А Андрей в Катаре. У него какая-то многомиллионная сделка… Неужели он вернулся и ничего мне не написал? Сердце подпрыгивает к горлу. Откашливаюсь:

— Тебе не кажется, что меня нужно было предупредить об это встрече?

— Слушай, Нелли, ты же в курсе! У меня дел по горло. Не капай хоть ты на мозги. Схема уже отлажена, так? Предлагаешь мне ещё на это тратить время?

Двери лифта открываются. Выходим в промозглую ноябрьскую морось. Вечереет, горят фонари, город в оттенках сепии. А мне всё равно радостно. Я увижу его, увижу… Почему он всё-таки не написал, что вернулся?

Мы слегка опаздываем. Лина свято верит, что женщине это положено. Встреча в отличном итальянском ресторане, скольжу взглядом по залу. Не сразу замечаю его за столиком в нише, отгороженной от остального пространства. Внутренности окатывает жаркой волной, жар приливает к низу живота, щекочет между ног так, что я невольно сжимаю их чуть плотнее. Я улыбаюсь, как идиотка.

— Андрей Владимирович, надеюсь, вы нас недолго ждёте? — мне даже похрен, что Лина едва ли не растекается лужей. Он мой, он мой — и всё тут.

— Добрый вечер.

— Надеюсь, вы помните нашу Нелли? Она нам поможет с организацией…

— Нелли…

Мне приходится закусить щёку, чтобы нас не выдать. Лина категорически мне не нравится, и то, что у нас с Андреем есть общий секрет, греет мое сердце. Выкуси, сучка!

— Я на минуточку отойду, — мурлычет Вишневская, касаясь руки Казака. Этот жест мне кажется излишне интимным. К счастью, Андрей никак не поощряет такого откровенного заигрывания. Лишь коротко кивает.

Лина скрывается в проходе между столиками. Вот и вали! Наши взгляды с Андреем сплетаются. Мы не виделись рекордных десять дней! Бросаемся друг к другу, как оголодавшие. Поцелуй жалит, язык проникает в рот, зубы сталкиваются. Между поцелуями успеваю втиснуть слова:

— Почему… не сказал, что… прилетел?

— Некогда… было.

— Скучала… как… всё… прошло…

— Нормально…

— Заедешь сегодня?

— Нет… не выберусь…

— Господи… почему?

— Мишка скучала… твою мать… я сейчас кончу.

И мне бы, может, хоть тут стоило обидеться. Но то, что он настолько хороший отец, лишь сильнее меня в Андрея влюбляет. Он — идеальный. Абсолютно и совершенно. Осознание этого взрывает голову, выжигает кровь в венах, превращает в труху. Может, мне было бы проще, если бы я не чувствовала так… остро, тонко, невыносимо… его — автономной частью себя?

— Кхм… Извините, я забыла взять… кое-что взять.

Я отшатываюсь от Казака, не зная, мне плакать или смеяться. Лина выглядит разъярённой. Губы-ниточки поджались, уголки опущены вниз. Она берёт сумочку и уходит во второй раз. Казак закидывает руку за голову и растирает затылок:

— Ч-чёрт, неудобно вышло.

— Да уж. Облом.

— Она не знает, что мы встречаемся?

Вообще-то я полагала, что Андрей осознанно не спешит выставлять напоказ наши отношения. Соответственно, и я сама о них не распространялась. Теперь же я ощущаю себя сбитой с толку. И переполненной глупой надеждой.

— Нет, — пожимаю плечами. — Иначе бы Лина вряд ли стала к тебе так откровенно подкатывать.

— Она ко мне подкатывала?

Я тяжело вздыхаю и качаю головой. Мужики… Что с них взять? Порой они не замечают очевидного.

— Угу. И, похоже, считала, что ты даешь ей авансы.

— Не было такого, — искренне удивляется Казак. — Господи, она же старая.

Я смеюсь над таким аргументом, заглушая расползающуюся тревогу. Лина та ещё стерва. Я почти уверена, что она не отпустит так просто сложившуюся ситуацию. Наверняка меня ждёт не самый простой период в карьере, но… Сейчас мне всё равно.

Что касается переговоров, то они проходят весьма продуктивно. И быстро. Чувствуя себя лишней, Лина спешит поскорей их свернуть. И, сославшись на дела, уходит, не забыв напоследок дать мне какие-то нелепые унизительные указания, которые, очевидно, нужны лишь для того, чтобы показать, кто есть кто. Она — главный редактор самого популярного в мире глянца, а я… так, заурядная писака, коих миллион. Плевать! Плевать даже на это. Мы с Андреем в кои-то веки остаёмся вдвоём. Вот бы он ещё так часто не смотрел на часы…

— Знаешь, я, наверное, пойду. Тебя Мишка ждёт.

Андрей не спешит меня знакомить с дочерью. Точней, не так… Мы, конечно, знакомы еще со времен интервью в реабилитационном центре, а после выхода статьи я даже побывала у них дома. Скорее, он делает всё, чтобы мы ни в коем случае с Мишкой не сблизились. А это трудно. Она хорошая. И ей явно не хватает женского общества, возможно, поэтому Мишель тянется ко мне, а не ревнует, как я того, признаться, боялась.

Казак кивает. Кладет в папку со счетом несколько крупных купюр. Встаёт из-за стола. Я иду следом, стараясь ни в коем случае не показать, как разочарована. Не напрягать мужика, не истерить на ровном месте, не драматизировать… Это ведь такие простые правила!

— Слушай, а поехали к нам.

Мои губы изумлённо округляются, а после складываются в широкую (вероятно, излишне широкую) улыбку. Андрей хмурится. Улыбка блекнет.

— Если я не помешаю.

Квартира Андрея съёмная. Хорошая, подходящая ему по статусу. О недавнем потопе напоминает лишь чуть вздувшийся паркет. И разводы на стене, там, где из батареи хлестало. Впрочем, смотреть по сторонам мне особенно некогда. Все моё внимание занимает Мишка. Энергии в ней — через край. Ещё бы! Папа привёз столько подарков! Она лианой льнёт к Андрею, взахлёб рассказывает о том, что с ней случилось за время, пока его не было. О школе, занятиях балетом, о мальчишке, который её дразнил… Андрей хмурится, говорит, что над людьми смеются лишь дураки. Поправляет Мишке съехавший на бок хвостик. Я пытаюсь вспомнить, делал ли хоть что-то подобное мой отец. И не могу. Когда ты растёшь в семье, где насилие — норма, хуже всего то, что ничего, кроме плохого, ты вспомнить не можешь. Плохое, как плесень, пожирает всё…

Уже поздно. Андрей велит Мишке отправляться в ванную. Мне нужно сказать что-то вроде: «Ну всё, ребят, я поеду», но я не могу себя заставить. Мне хорошо с ними, так хорошо, что без них, кажется, ничего хорошего уже не будет. Я берусь мыть посуду, чтобы хоть как-то оправдать свое присутствие.

Казак уходит, сначала — чтобы проконтролировать помывку Мишки, потом — чтобы уложить её спать. Я заканчиваю с посудой. Беру бокал, который так и остался недопитым с ужина, усаживаюсь на диван, поджав под себя ноги.

— Дождалась?

— Куда я денусь? — вздыхаю я.

— Ничего. В этот раз твоё ожидание с лихвой окупится.

Андрей, как фокусник, выуживает из кармана коробочку. Мое дыхание обрывается. Воздух замирает в лёгких, грудь распирает, и кожа как будто натягивается, так, что мне в ней становится тесно… Я улыбаюсь, как дура, я почти в раю. Руки дрожат, когда я открываю футляр.

— О… — воздух, наконец, покидает мои лёгкие. — Они… прекрасны.

— В Катаре полно классной ювелирки. Но всё ориентировано на их женщин, и на мой вкус выглядит чересчур кричаще.

— Эти серьги не выглядят кричащими, — я улыбаюсь онемевшими губами, чтобы не показать своего разочарования. Какая глупость. Мне дарят шикарный подарок, а я… чуть не плачу, потому что там не кольцо.

— Да, я сразу на них обратил внимание. Стоял и представлял, как тебя увижу в них… Только в них.

Он сощуривается и смотрит на меня так пристально, что я начинаю нервничать.

— Что ж… Тогда мне нужно их примерить, — онемевшие губы растягиваются ещё шире, почти до боли. — Ты уверен, что Мишка спит? — тянусь к пуговичкам на блузке. Глаза Казака темнеют. Он шагает ко мне, стирая моё разочарование и чувство неудовлетворённости очередной порцией обалденного секса.