Глава одиннадцатая, часть 2

Эйдан Картер.

Снег хрустел под сапогами, звуча как приговор. Мороз ощущался на коже, но он был ничто по сравнению с тем огнём, который жил глубоко во мне. Мысли о Лилиан, жгли сильнее любого пламени и не давали мне дышать. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди, и каждый удар напоминал мне о пустоте, которая образовалась после того дня в беседке.

В воспоминаниях раз за разом всплывал вечер, когда я искал ее. Не для того, чтобы выяснять отношения, или чтобы что-то кому-то доказать, а просто — чтобы убедиться, что ей не больно, что ее сила не рвет ее изнутри. Я вообразил тысячу причин, по которым она могла исчезнуть: бегство, месть, даже какой-то глупый вечер в компании тех, кто считает ее забавой. В груди росло то, что я давно боялся признать: я был не просто обеспокоен — я был зависим.Обошел весь парк, прошел под этими же деревьями, где еще час назад звучали разговоры и смех. Никто не видел ее. Никто не мог сказать, куда она пропала. Даже ее друзья.

Я несколько часов провел в поисках, и когда отчаяние стало сжимать мое горло я увидел силуэт. Она была с кем-то: высокий, спокойный — Леон. Они шли рядом, тихо, почти как будто никто не существовал вокруг. Он нежно придерживал ее за плечо, как будто случайно, а я чувствовал, как внутри все сжимается от того, что кто-то другой держит то, что принадлежало мне. Она отдала ему его мантию — не как жест внимания, а как знак, что в этот момент ей было нужно другое: опора, тепло, что-то, чего я не смог дать. Я подошел ближе, сердце шумело в ушах, а в голове — тысяча проклятых оправданий и обещаний. Но прежде чем я успел произнести хоть слово, она исчезла в дверном проеме общежития, а я стоял на дорожке, как идиот, и видел, как тяжело ее плечи опустились.

Я подошел к нему, потому что не мог иначе. Слова поднимались в горле, как волны, но Леон просто смотрел на меня так, будто уже знал. Он не сказал «что ты сделал», не выпалил обвинений. Он сказал то, что мне было ужасно слышать, но еще ужаснее — признать правдой для себя.

«Ты и твои чувства отравляют Лилиан», — сказал он спокойно, не стараясь смягчить правду. — «Она — катализатор. Когда я застал ее на крыше, она была на грани. В таком состоянии она может уничтожить прежде всего себя. Если ты хоть немного ее любишь — отпусти. Дай ей жить. Ты превращаешь ее в бомбу замедленного действия».

Я хотел оспорить каждое слово. Хотел кинуться к двери и ворваться в комнату, обнять ее, клятвенно заверить, что все изменится. Вместо этого я слушал, как Леон объясняет мне, что ее сила еще только раскрывается, что она — не игрушка для чьих-то амбиций и не поле брани для семейных игр. Он говорил о ее магии так, будто видел в ней не только силу, но и тоже самое что я. Возлюбленную. Слова резали как кинжалы. Но единственное что я понимал – они были верны.

Леон смотрел на меня еще минуту, потом спокойно отвернулся и ушел. Он не озвучил угрозы, не велел мне любить ее иначе — он просто показал мне правду. И оставил мне выбор, который я не хотел принимать.Я стоял и смотрел вслед его уходящей фигуре, и мир вдруг стал слишком громким. Я почувствовал вину, стыд и страх в одном тяжелом комке. Я знал, что если снова прижал бы ее к себе — то мог бы навсегда лишить ее возможности жить.

Прошло два месяца. Два месяца — как вечность и как крошечный, жалкий миг. Я пытался держаться в стороне. Всякий раз, когда приближался к ее крыльцу, в голове всплывали Леоновы слова, будто предупреждение: «Если любишь — отпусти». И это «отпусти» звучало не как забота, а как приговор: либо я отпущу и потеряю ее, либо не отпущу и потяну ее за собой в пропасть.

Но куда бы я ни шел — Лилиан была везде в моих глазах. Я видел ее в отражениях витрин, в проблесках света на окнах, слышал её смех где-то за стенами пустых аудиторий. Я искал ее: на занятиях, в библиотеке, на тренировках. Бесполезно. Она держалась от меня на расстоянии, как будто между нами выросла стена, сделанная из льда и гордости.Каждый раз, когда я подступал ближе, голос в голове не давал мне сделать последний шаг. Что, если я буду слишком навязчив? Что, если мое присутствие будет вредить ей? Ведь моя магия «сломана». Что, если я стану причиной ее гибели так, как стал причиной для потери дара Орсы? Такие мысли парализовали меня сильнее, чем страх перед отцом или перед всем миром. Я боялся причинить ей боль еще больше, чем боялся утрат.Прошла неделя за неделей, и что ни день, то сильнее я понимал: не могу уйти на каникулы, не поговорив с ней. Не могу позволить, чтобы этот год закончился меж нами как незакрытая рана. Я пытался себя убедить: «Скажи все одно предложение — объясни. Попроси прощения. Признай, что ошибся». Но в голове — снова тот голос Леона, и я понимал, что мне не следует просто извиняться. Мне нужно было показать ей, что я усвоил урок, что я сделаю для нас все что смогу.

Я стоял в том месте, где ветер бил по щеке особенно остро. Все вокруг казалось слишком ясным: ледяные крошки на перилах, следы от сапог, оставленные кем-то из адептов, морозные узоры на окнах.

Я продумывал каждую фразу, каждый жест, который мог бы быть не призывом, а искренним предложением: не вернуть прошлое, а обещать будущее, где её безопасность важнее моего самолюбия. Я боялся, что стану слишком навязчивым, но сильнее был страх что, если не подойду — навсегда потеряю шанс исправить.

И все же решимость затеплилась во мне как слабый огонь. Если она только придет, если она даст мне этот вечер — я постараюсь быть тем, кто услышит. Не требовать, не просить, а просто слушать и не наступать на ее границы. Может быть, это будет мало, но лучше начать с малого, чем никогда.

Я сложил бумажный лист в журавлика, потому что не смог подойти ближе. Журавлик показался мне безопасной дистанцией: он мог пролететь сквозь ветер, не нарушая тишины, и в то же время донести конечную просьбу. Я вложил в него не всю свою силу — только то, что не мог произнести вслух: «Дай мне шанс».

Когда журавлик взмыл и отправился к ней, я смотрел, как он скользит по воздуху, и думал о том, как тонка граница между заботой и контролем. Леон прав: любить — значит отпустить, но иногда отпустить — не значит исчезнуть. Иногда это означает стоять рядом, в тени, готовым вмешаться, если жизнь станет для нее слишком тяжела.

Я стоял в тумане дыхания и ждал. Каникулы надвигались, и мне казалось, что, если я отступлюсь сейчас, не претерпев этого разговора, я прокляну себя навечно. Пусть усталость, стыд и страх ползут по мне, но я должен был попытаться. Я должен был хотя бы попытаться быть лучше — для нее.