Глава 20

Я отдернула руку, поспешила закрыться одеялом, но Романов вошел в спальню, приблизился к кровати и прохрипел: – Продолжай. Щеки залил румянец, Романов сдернул с меня одеяло, сел рядом, схватил за руку и положил мою ладонь на влажные складочки. – Продолжай, Кара. Или это сделаю я. – Он провел пальцами по нижним губкам, отчего по телу прошла волна жара. Это было так неправильно, так порочно ласкать себя у него на глазах, но, как ни странно, возбуждение от этого стало только сильнее. Я провела пальцем по чувствительному бугорку, чувствуя, как напряжение становится сильнее. Романов убрал руку с моей ладони и просто смотрел, то на мои нижние губки, то на лицо. – Вот так, девочка, не бойся меня, – прошептал он глухо и дотронулся до моей груди. Я изогнулась, подставляя полукружие под жесткую теплую ладонь, – открой себя, научись получать удовольствие. Я застонала, когда он сжал мою грудь и потеребил сосок. Начала растирать себя сильнее, быстрее, но чувства были не такими острыми и глубокими, как тогда в кабинете, когда Романов делал это со мной. Я будто балансировала на грани этого удовольствия, но лишь бестолково терзала себя, вспышки и расслабления не наступало. Не понимала, что делаю не так, а Романов не спешил прийти мне на помощь. Прикосновения к бугорку стали почти болезненными, но я никак не могла достигнуть пика, раствориться в той томной неге, упасть в трепетный живой мрак. Слезы побежали по щекам, я простонала: – Пожалуйста… Романов склонился надо мной и губами стер слезы с моего лица, его ладонь легла поверх моей, он горячо прошептал: – Не терзай себя, ласкай. Он очень нежно провел несколько раз по чувствительной точке, и я забилась, закричала от накрывшей меня волны, умерла и ожила за несколько мгновений. – Спокойной ночи, Кара. – Романов едва коснулся моих губ легким поцелуем и вышел из спальни. Я снова почти не спала, мучилась от желаний, которых не понимала. От томления и предвкушения чего-то большего, прикосновения Романова пробудили что-то во мне, что теперь не давало покоя. Он не дошел со мной до конца, не овладел, не лишил невинности, не дал почувствовать все. И это было невыносимо, словно мне дали надкусить плод райского дерева и отобрали, не дав насладиться им полностью. Днями и ночами все, о чем я могла думать, – это откровенный, грязный секс, я хотела пойти дальше, хотела понять, что это. Не понимала себя и не хотела принимать эту чужую порочную часть себя, но было слишком поздно. Она проснулась и изнывала от голода, от жажды. Я хотела прикосновений и ласки, не любви, нет. Я понимала прекрасно, что ни о какой любви между нами и речи быть не может, но я хотела Романова, как мужчину, как своего первого. Ненавидела себя за это, презирала, но каждую ночь, пока металась в коконе влажных простыней, думала о нем. О его сильных руках, накачанном теле, жестких пальцах, ласкавших меня. Подносила пальцы к губам и вспоминала прикосновение горячей шелковистой головки. Я хотела его в себе, почувствовать эту мощь внутри себя. Утром вставала измученная этой борьбой, разбитая плелась на занятия и завтрак, слонялась по парку и особняку, но все время возвращалась мыслями к нему, палачу, отнявшему у меня свободу. Нет, это была не любовь, но пожиравшая меня изнутри похоть едва проснувшейся женщины. В ночь накануне нашей свадьбы я решилась пойти к нему, чтобы избавиться от этого непонятного томления. Этой изматывающей борьбы. ***Сегодня я лишусь невинности с человеком, который меня ненавидит и обещал уничтожить, едва мне исполнится девятнадцать лет. Исполнилось. Неделю назад. Романов мой враг. Мой палач. Он хотел отомстить моему отцу, сломав меня. Но не сломал, он поступил намного хуже. Окинула себя оценивающим взглядом в зеркале. От растрепанной запуганной девчонки не осталось и следа. Я знала, что красива. Волосы кровавым пламенем падали на плечи, зеленые глаза горели в предвкушении запретного удовольствия. Даже бледность после бессонных ночей мне шла. Прохладный майский ветер ворвался в окно. По влажной коже побежали мурашки. Соски затвердели, когда я представила, как ко мне прикоснется он, а не ветер. Из тайника в шкафу достала сверток с нижним бельем. Не моими обычными белыми хлопковыми трусиками и бабушкиными бюстгальтерами, а самым настоящим, женским. Изумрудная сетка и тонкая кромка кружева. Надела и сама не поверила, что решилась на такое. Это так пошло, так бесстыдно. Видно все, и напряженные соски, и полоску между ягодицами, и нижние губки. Сверху накинула девичий халат из простого белого шелка. Расчесала волосы, косметикой не воспользовалась. Ни к чему. Румянец горел на точеных скулах. А губы алые и без помады. Выскользнула в коридор. Темно и тихо. Подкралась к его спальне, осторожно приоткрыла дверь и заглянула. Романов стоял спиной к двери в одном полотенце на узких бедрах. Невольно залюбовалась рельефом мышц под смуглой кожей и упругими ягодицами под полотенцем. Невыносимо хотелось провести пальцами по его плечам, почувствовать силу. Он отошел к окну. Двигался как дикий зверь, хищник, всегда готовый к нападению. По его коже скользили капли воды. Хотела слизать их, попробовать на вкус его кожу, его губы. Проскользнула спальню. Подошла к нему и положила ладони на плечи, прижалась щекой к горячей сильной спине. Здравствуй, мой палач. – Иди к себе, Карина. Или твой отец вырастил шлюху? Слова Романова обожгли, как удар кнута. Он не повернулся ко мне, не взглянул. На глазах выступили слезы разочарования, обиды. – Я… – Не знала, что сказать. Слова застряли в горле. – Ты же говорил, что хочешь меня, и вот… – Иди к себе, Кара. Завтра ты станешь моей женой, завтра я возьму тебя, а сейчас не хочу. В спальню вернулась, не понимая, что сделала не так, что сейчас произошло. Рухнула на кровать и разрыдалась.