Глава 30

Едва дождалась, когда все заживет и я смогу вернуться к занятиям. Никогда с таким усердием не штудировала учебники и не писала конспекты, а под прикрытием конспектов – письмо отцу. Никаких нежностей, никаких «папочка, забери меня!». Все четко, по делу, сколько охраны, где расположены камеры, где тюрьма. Подумала, что можно будет использовать заключенных в ней узников. Набросала, как смогла, план поместья и особняка. Время обхода и вооружение охраны, название системы сигнализации. Имена и фамилии охранников, которые запомнила ранее. Все, что смогла выяснить. Я не торопилась, боялась что-нибудь забыть. Еще раз «прогулялась» по поместью, подмечая и перепроверяя все, что удалось узнать и выучить за тот год, что я прожила в особняке. Всего получилось листов десять, жаль, нельзя приложить фото, но хоть что-то. Утром перед поездкой на кладбище нервничала так, что живот сводило от судорог. Романов не прикасался ко мне несколько дней, и во мне проснулась робкая благодарность за это, которую я старалась изо всех сил подавить. Приходилось напоминать себе, что он мне чужой, враг, но очень сложно считать врагом того, кто спит с тобой рядом в одной постели каждую ночь, обняв и прижав к себе. Букет свежесрезанных белых роз ждал на столике в холле, Романов забрал его, когда мы выходили из дома. Не забыл, хотя прошел год, приказал приготовить заранее. Не знаю почему, но это царапнуло. Возникла нелепая мысль отказаться от своего намерения, просто навестить могилу мамы и попробовать стать настоящей женой для него. Усмехнулась горько. Даже если бы я этого захотела, Романов не позволил бы мне и на минуту забыть о моем положении в его доме – чуть повыше плинтуса, после того как он надел мне на палец кольцо. Влад истолковал мою усмешку по-своему: – Одну я тебя не отпущу, не надейся, – сказал он, открыв передо мной дверцу «Майбаха». – На это я и не надеялась, – сказала едва слышно, – спасибо, что разрешил. Для меня это очень важно. Сегодня я играла в хорошую девочку, сегодня я была сама не своя, потому что в сумочке под косметикой, салфетками и прочими необходимыми мелочами лежали сложенные листки с заметками, спрятанные в упаковку от носовых платков. Надеюсь, отец догадается, что там внутри. Розы одуряюще пахли на весь салон, Романов держал букет в руках. Мне он цветов не дарил, почему-то это показалось вдруг ужасно обидным. Наверное, у меня скоро месячные, чем иначе объяснить мою нервозность, которая не имела никакого отношения к тому, что я собиралась провернуть. – Подари мне цветы, – ляпнула быстрее, чем подумала. Романов посмотрел на меня поверх букета, кажется, он был удивлен ничуть не меньше меня такой дерзостью. – Мужья дарят женам цветы, так принято в нормальных семьях, – пожала плечами, стараясь скрыть неловкость и краску, вспыхнувшую на щеках. У нас семья какая угодно, только не нормальная. Романов не ответил, уставился в затылок водителя, словно я и не с ним говорила. Похоже, цветами мне полагается любоваться только на клумбах в парке. Почему-то стало обидно, к глазам даже слезы подступили. Быстро заморгала, стараясь скрыть, но уверена, Романов заметил. На кладбище было тихо и пусто, если не считать белки, задорно скакавшей по надгробиям и веткам, похоже, проказница собирала поминальные угощения, оставленные родственниками. Муж шел за мной угрюмой тенью. Я ожидала увидеть могилу запущенной, все-таки никто больше не платил смотрителю за уход, но трава вокруг была аккуратно подстрижена, сор убран, а памятник отмыт до блеска от зимней и весенней грязи. В вазе стоял увядший букет белых роз. Папа! Он все-таки приходил! Радость затопила сердце. – Твоя мать не виновата в том, что творил твой отец. За могилой будут ухаживать и дальше, – спокойно сказал Романов, развязал шнурок на бумаге и распаковал цветы. – Спасибо. – От неожиданности я не знала, что еще сказать. Муж поменял воду и поставил свежие цветы в вазу, а увядшие завернул в бумагу. – Влад, пожалуйста, оставь меня с мамой наедине. Я никуда не убегу, – сказала, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Да и не смогла бы, даже если бы захотела. Телохранители заняли места по периметру. Боялась, что муж не уйдет, но Романов кивнул, забрал мертвые цветы и отошел, достал мобильный и кому-то позвонил. Я подошла к надгробию, опустилась на колени. – Прости, мама, мне очень нужна твоя помощь. – Слезы побежали по щекам, и я достала из сумочки «салфетки», вытащила из упаковки предварительно оставленный там платочек, промокнула глаза. Обернулась, убедиться, что за мной никто не подглядывает, Романов стоит вдалеке, и приподняла одну из черных мраморных плиток на постаменте, окружавшем памятник. Сердце забилось быстрее, когда в проеме под ней я увидела сложенную в несколько раз записку. Отец был здесь! Быстро взяла записку и положила на ее место собственную. Отцовскую спрятала в пудреницу. Сердце стучало так сильно и часто, что казалось, еще немного – и оно остановится. Несколько минут я провела с мамой, а потом вернулась к мужу, ждавшему меня на тропинке между могил. Надежда согревала меня всю обратную дорогу, я едва могла усидеть на месте, так сильно хотела прочитать записку от папы. Но приходилось держать себя в руках, изображать скорбь. Мысли были заняты запиской, и когда мы вернулись домой, и я поднялась в нашу супружескую спальню, не сразу заметила букет роскошных орхидей, ждавший на прикроватной тумбочке с моей стороны. Тело прошило раскаленной иглой острого жгучего сожаления, показалось на миг, что я предала Романова, оставив папе заметки и взяв записку.