Глава 36

Хотела бы я сказать, что Романов переменился, узнав о моей беременности. Стал заботливым и нежным мужем, а не пиратом, врывающимся в мое тело, как в трюм вражеского корабля, взятого на абордаж. Все было с точностью до наоборот. Едва исполнилось его желание, как он стал со мной еще холоднее и жестче, чем до беременности, пропали и редкие вспышки человечности. Эта перемена сбивала меня с толку. Я понимала, почему сама не рада беременности. Не хотела я рожать от этого палача, не хотела, чтобы моя привязанность к нему стала еще сильнее, а с появлением на свет ребенка это точно произойдет. Меня пугало, что если я рожу от него, то смогу полюбить, что во мне проснется что-то кроме лютой изматывающей похоти. Но разве можно любить ледовитый океан и айсберг? Нет, любить-то можно, но взаимности не дождешься вовек. Муж стал избегать меня, уезжал рано утром и возвращался, когда я уже спала. Неделю я упорно хотела дождаться его возвращения и каждый раз засыпала раньше, а утром видела, что он спал рядом, подушка была примята, а на стульях и креслах висели небрежно брошенный пиджак или сорочка. Но муж не сделал ни единой попытки сблизиться со мной, поговорить о беременности или о том, что произошло тем вечером. Женя, Чингиз и Квазиморда просто исчезли после нападения на усадьбу, а вместе с Квазимордой пропали и несколько особенно приближенных к ней служанок, но рассказать мне о том, что с ними сделал, муж не посчитал нужным. Вот так. В университете наконец-то наступили каникулы, и я слонялась по поместью без дела. Снова начала приходить к тюрьме и наблюдать за прогулками заключенных. Мой плешивый «друг», заметив меня, скупо улыбнулся и помахал. Я помахала в ответ. Мы не виделись с весны, и мне стало горько, что только неизвестно за какие преступления против Романова запертый в мини-тюрьме мужчина скучал по мне в огромном холодном мире. Мы снова начали вести наши немые беседы мимикой и жестами. На седьмой день, когда я вновь пришла к тюрьме, от удивления едва не вскрикнула, во двор к остальным заключенным вывели Чингиза и Квазиморду, Жени с ними не было, и мне стало от этого неуютно. Появилась нехорошая мысль, что ее Романов простил и отпустил с миром гадить мне дальше. На Чингиза никто из заключенных не обратил внимания. Кроме моего «друга» теперь по дворику прогуливались трое мужчин. Но Квазиморда привлекла всеобщий интерес. До меня донеслись удивленные свистки и восклицания: – Сучка для случки! – Рожа в бабе не главное! Раком все одинаковые! Квазиморда забилась в угол и дико озиралась по сторонам. В серой арестантской униформе она выглядела жалко, куда только делось все ее высокомерие и презрение. Мне бы позлорадствовать, что она наконец-то получает то, что заслужила, но на душе стало гадко и горько. Охрана быстро навела порядок, но лучше не стало. Едва я отвела взгляд от Квазиморды, как встретилась с глазами Чингиза. Он рассматривал меня, как зверушку в зоопарке, словно это я была заперта в клетке, а не он. Летний солнечный день уже не казался таким замечательным и радостным, на солнце словно накинули пыльный платок, приглушив свет, или это у меня внутри все так потемнело? В любом случае дальше смотреть на прогулку я не стала, вернулась в особняк и до вечера слонялась без дела, чтобы после ужина свернуться калачиком на кровати у телевизора. Обещала себе, что сегодня обязательно дождусь мужа и добьюсь от него ответов, например, узнаю, где Женя. На экране мелькали картинки, что-то говорили, но я плавала на волне своих безрадостных мыслей, и происходящее меня не затрагивало. Искусственная жизнь фальшивых людей не интересовала, в моей собственной происходили такие занимательные события, что хоть роман пиши. А это, кстати, идея. Стану известной писательницей, работать буду из заточения, под псевдонимом, и никто не узнает, что все вокруг восхищаются книгами дочери Трофима. Ой, бред… Перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Настроение было пакостней некуда, и поговорить не с кем, горничные от меня после случая с Квазимордой шарахались, как от огня, исполняя приказы и просьбы, но пресекая все попытки живого человеческого общения. Даже те, с кем за год удалось наладить более-менее теплые отношения. Внезапно дверь открылась, и в спальню вошел муж. От удивления я так и застыла, лежа животом на кровати, обнимая подушку. Столько всего хотела у него спросить, столько всего высказать, а сейчас язык отнялся. Молчала и моргала, глядя, как он неторопливо раздевается. Развязывает галстук и бросает его на столик у окна, скидывает пиджак и кидает на спинку кресла в углу. Даже привет не сказал мне, хотя я тоже не поздоровалась, словно чужие. Хотя мы и есть чужие, всегда были и будем. Я дочерью Трофима, Романов моим палачом. За окном еще не успело стемнеть, и видеть мужа так рано дома было непривычно. – Ты сегодня рано, – просипела, собравшись с мыслями, прочистила горло, перевернулась на спину и села, откинувшись на изголовье. Романов кивнул, расстегнул рубашку и направился в душ. Вот и поговорили… Но я решила не сдаваться, вскочила с кровати и кинулась за ним. Муж снимал брюки и боксеры. Внизу живота заныло от желания, а лоно моментально увлажнилось, словно Романов ментально приказал мне: «Теки». – Влад, ты злишься на меня из-за беременности? – Вот и высказала вопрос, который на самом деле терзал меня все эти дни. – Но ты же сам хотел, чтобы я родила тебе детей. Муж повернулся ко мне, взгляд его темных глаз скользнул к моему плоскому, как доска, животу. – Не злюсь, я рад, – ответил Романов сухо. – Ты очень странно это проявляешь, – сказала ядовито, – пропадаешь целыми днями черт знает где и даже не спрашиваешь, как я! Может, меня выворачивает с утра до вечера! Не выворачивало, после той ночи я вообще не замечала в себе каких-то перемен. Хотя начиталась о токсикозе и ждала его каждый день, но все было как обычно. Если бы не знала о беременности, то заметила бы странности, наверно, только не дождавшись месячных. Романов поморщился от моего крика, чем вывел из себя только сильнее. – Карина, я слышал, что ты сказала в больнице, и знаю, что ты не хочешь этого ребенка. Я проглотила следующую претензию вместе со злостью, потому что в темных глазах мужа плескалась такая печаль и горечь, что все мое недовольство враз схлынуло. Муж устало потер переносицу и произнес: – Я спрошу тебя один раз, и мы больше не станем возвращаться к этому разговору. Ты хочешь сделать аборт? Если тебе так невыносима мысль, что в твоем теле растет ребенок от меня, я все устрою.