Глава 41

Муж просил меня любить его, и я пыталась найти в своем сердце тепло, не дикую, необузданную страсть, пылавшую между нами во время секса, а любовь. То трепетное, нежное, щемящее чувство, которое должна испытывать женщина к своему мужчине, если их брак что-то большее, чем расчет или необходимость. Но пока понимала, что получилось избавиться только от ненависти. Влад приходил ко мне в больницу каждый день, пока я снова лежала на сохранении. Это какой-то порочный замкнутый круг. Ссоры, беды, больница. Хотела вырваться из него, хотела просто жить. Я устала бояться, надеяться, ненавидеть. Просто хотела быть собой, прислушиваться к своему телу, менявшемуся постепенно. Живот немного округлился и больше не был плоским и впалым. Во мне росла новая жизнь, пока маленькая, но уже такая любимая. – Влад, а где Женя? Ты так и не ответил мне, – спросила, когда после возвращения домой наконец-то уговорила мужа отвести меня к Екатерине в тюрьму, Квазимордой называть ее больше не хотела даже про себя. – Ее нет, – ответил Романов сухо, поддерживая меня за руку, будто я могла упасть, хотя могла, голова немного кружилась с утра, тошнота отдавалась в животе неприятным трепыханием, но явных позывов не было, и я отважилась посетить тюрьму сегодня. На улице накрапывал совсем осенний дождь, еще немного – и листья облетят, оставив голые деревья ждать зимних морозов. Муж нес черный широкий зонт, укрывавший нас от непогоды. Времена года сменяли друг друга слишком быстро. Или это моя жизнь за минувшее лето была наполнена слишком большим количеством событий? Не знаю. В университете снова начались занятия, и днями я сидела над учебниками. Преподаватели так и продолжали приезжать ко мне в поместье. С замужеством ничего не изменилось, я все равно оставалась пленницей в доме Романова и не могла поехать, куда захочу и когда захочу. Только если Влад брал меня с собой, а это было так редко, что превращалось почти в праздник. Сначала превращалось, а потом… а потом я попросила отпустить меня в кино одну, разрешить учиться как все, посещая лекции в университете, с охраной, конечно, и водителем, но муж отказал. Я не стала настаивать, но поняла, что ничего не изменилось. Я все еще заключенная, но теперь мне позволены прогулки под строгим присмотром тюремщика. Вот и сейчас одну к Екатерине Влад меня не отпустил. – Ты ее убил? – спросила напрямик про Женю. Если я не могу покинуть поместье, когда захочу, то хотя бы выбью из мужа ответы на свои вопросы. – Не я, – отрезал Влад, – с этим она сама прекрасно справилась. – Прости, – прошептала, уже пожалев, что спросила. Снова появилось чувство вины, поселившееся в сердце после маскарада. Раньше я не знала, что это такое. Считала жертвой себя, а всех вокруг врагами и убийцами, но сейчас все изменилось. Больше не решалась спорить с Владом, постепенно смиряясь с тем, что мечта о путешествиях, о мире за стенами поместья так и останется мечтой. Но вместе с ней во мне умирало что-то, наверное, это была юность, непобедимая уверенность, что так или иначе все будет хорошо. Не будет, такие, как я и мой отец, не заслуживают жизни в воплотившейся мечте. Наш удел – заточение или смерть. – Влад, ты же не запрешь нашего ребенка в поместье, как меня? – Внезапно показалось очень важным это узнать. – Ты не пленница, Кара, я не могу позволить тебе разъезжать по городу не потому, что не хочу, а потому, что это небезопасно, твой отец еще на свободе, и ты сама видела, сколько у тебя врагов. Каждый в том бальном зале, не говоря о родственниках убитых. Мэр лишился короны, но проблема не решилась с его уходом. Чтобы обезопасить тебя и малыша, я должен стать как твой отец и убить всех горожан. – Или мы можем просто уехать отсюда в любую точку страны и мира, – произнесла тихо. Муж остановился, дождь усилился, и тяжелые капли били по зонту, как по крышке гроба. – Кара, мой дом здесь, здесь могилы моей жены и детей, я не стану убегать от проблем, – жестко ответил Романов. – Не станешь, ты просто запрешь их, как и меня, Екатерину и Чингиза в тюрьме. – Иногда во мне все же просыпалась прежняя «я», острая на язык, дерзкая дочь Трофима. – Кара, все решено, мы никуда не уедем. Я бы промолчала, если бы дело касалось только меня, но я спросила про нашего ребенка, и в разговор вступила Карина Трофимова. – Ты не ответил. Ребенка тоже запрешь? Он будет внуком Трофима, где гарантия, что одного из тех уродцев не переклинит и он не решит отыграться на нем или на ней, забыв, что это твой ребенок! – выпалила гневно. – Кара! – Что?! – Ребенок не останется ни в поместье, ни в городе, – произнес Романов и так посмотрел на меня, что я забыла, как дышать. – Что это значит? – спросила, чувствуя, как вокруг горла сжимается ледяная ладонь и выдавливает из легких воздух. – Когда это будет возможно, он отправится в закрытую школу заграницей. – Муж сделал шаг, пытаясь увлечь меня за собой, но я замерла, будто меня приморозило к земле. Мне уже не хотелось извиняться перед Екатериной, мне уже по хрен было на весь этот злогребучий мир и город. Значение имело только то, что Влад еще до моей беременности решил отобрать у меня ребенка. – Не отдам. – Вырвала руку из его ладони и вышла из-под зонта. – Не отдам. Положила ладони на живот, будто Романов мог вот прямо сейчас вырвать плод у меня из чрева и передать чужим людям. – Кара, ты будешь с ним видеться. Я не хочу разлучать вас. Черт, Карина, у тебя будет еще шесть лет, чтобы наиграться в дочки-матери. – Что? – Приоткрыла рот от удивления, не веря в то, что сейчас услышала. Наиграться? – Будущее моего ребенка не игра. – Я сделала еще шаг назад, отступая от мужа. Дождь быстро намочил волосы и легкий плащ. – Это и мой ребенок тоже, и я все решил, он не останется в городе, сочащемся ненавистью. – Влад тяжело посмотрел на меня, на ладони, скрещенные на животе в защитном жесте. Повторил уже мягче: – Когда станешь старше и мудрее, ты поймешь, что так будет лучше. Если отослать моего сына или дочку за сотни километров от дома – это мудрость, то я лучше останусь дурой. В одном Влад прав, у меня еще есть время, чтобы придумать что-нибудь. В конце концов, малыш еще даже не появился на свет.