Глава 11.

— Ну и что ты за цирк устроил? – спрашивает птичка, пока я ее буквально тащу по пустым коридорам. Сопротивляется, упирается, но это бесполезно. Отпущу, когда наедине поговорим. Может быть. – Да отпусти же ты! Больно!

Запихиваю ее в тренерскую, почти бросая на единственный диван. Потом дверь закрываю.

Она тут же вскакивает, бросаясь на меня как озлобленная кошка.

— Данил! Ты оглох!?

— Шайба, — говорю спокойно, а у самого все внутри клокочет.

То ли задушить ее хочется, то ли трахнуть так, чтобы весь стадион слышал. Чтобы орала мое имя, чтобы больше не смела ломаться.

Она смотрит на протянутый предмет с недоверием и опаской. Осторожно протягивает руку, а я смотрю на кожу, что кажется прозрачной, на пальцы, что возможно этой ночью будут гладить не меня.

Ксюша вынимает подписанную шайбу из полусжатых пальцев… Подозрительная птичка. А я и сам понимаю, что херню творю, но от желания оказаться в ней бурлит внутри, как ядовитый коктейль, отравляя разум. Это еще ничего. Но от мысли, что она мужу своему дает то, в чем мне отказывает, внутренности в узел скручивает.

Почти забирает шайбу, а я второй рукой запястье ее ловлю.

— Данил! Отпусти!

— То есть ты вчера пиздела?

— Не понимаю, что ты имеешь ввиду…

— Что гордая, пиздец какая, что мужа выгнала…

— Выгнала! Это просто поход на хоккей! И почему я вообще должна перед тобой оправдываться…

— То есть почти полгода он даже на катке не появлялся, а тут вы вместе идете на игру. За дурака меня держишь? Думаешь, я не понимаю, что он к тебе свои мохнатые яйца подкатывает?

Ксюша прыскает со смеху, а я даже улыбнуться не могу. Все тело напряжением стянуло.

— Что смешного…

— Откуда ты знаешь, что у Саши мохнатые яйца?

Я сначала застываю, а потом меня начинает просто колотить от смеха. А как представлю, так вообще ржать начинаю.

Ксюха подхватывает. Заливается смехом, хватаясь за живот.

Я давно так не смеялся. Из-за какой – то фигни, реально. А смотреть на то, как смеется Ксюша— одно удовольствие, которое патокой растекается по венам, пьянит и будоражит.

Приятный, тягучий смех, который хочется слышать чаще.

Ее небольшая грудь сотрясается от вибрации, а из глаз текут слезы.

Но стоит ей взглянуть на меня, как смех разом пропадает, словно выключается рубильником. По щелчку.

И больше нет ничего смешного в том, как мы смотрим друг на друга. Нет ничего забавного в том, что я врезаюсь пальцами в ее затылок, ощущая, как их щекочет от шелка волос.

— Данил, нет…

— Да, Ксюша, да..

Я больше не хочу разговаривать, только срывать с чувств бумагу, оставляя их порочно – обнаженными.

Она упирается ладонями мне в форму, сейчас из-за коньков разница в росте просто колоссальная, и я раньше не понимал, как это круто, когда твоя девочка меньше тебя на голову. Я просто второй рукой провожу по изгибу поясницы, качая головой, не давая ей даже шанса отступить.

— Ты не имеешь права… Пожалуйста, Данил, — облизывает она губы. Почти хнычет, но я непреклонен.

— Я получил это право, когда мы обменялись жидкостями.

— Сволочь, какая же ты сволочь, — вздыхает она со смешком, а я в губы ее впечатываюсь, сметая любой порыв на сопротивление.

Скольжу по зубам, сплетаясь языком, чувствуя мягкость губ, податливость тела. Она стонет мне в рот, стоит пальцам сжать мякоть задницы, которая вся мне в ладонь помещается. Такая маленькая, такая хрупкая, что меня разрывает от желания оказаться в ней.

Поднимаю ее в воздух. Легко, как пушинку.

Она обнимает меня за шею, по которой от жара уже пот стекает. Обвивает ногами пояс, поражая растяжкой.

А я просто несу ее к ближайшей стене.

Напираю, придавливаю, терзаю губы. Никак не могу остановиться, никак не могу насытиться обыкновенным грязно — влажным поцелуем.

Мне нужно больше. Сейчас, здесь. Поднимаю ее по стенке выше.

Разрываю поцелуй, слыша почти возмущенный вздох.

Стягиваю с ног штаны, пока она прийти в себя пытается. Уже не сопротивляется, а только помогает стянуть с себя штаны, скинуть кофту, под которой одна лишь майка.

Через нее призывно просвечивают соски, и я просто впиваюсь губами в один их торчащих камушков под протяжный, гортанный стон. Он как импульс по телу проходит, обжигая пах и поясницу.

Я поднимаю малышку выше, заставляю обхватить ногами шею.

— Данил, ты что… задумал?

— Молчи, — ругаюсь и сам затыкаюсь, целуя два совершенно влажных розовых лепестка, спрятанные под мягким пушком.

— Данил, это просто… — она вцепляется пальцами мне в волосы, вскрикивает на каждый удар языка по клитору. Стонет так сладко, что у меня колени подгибаются.

Одной рукой я удерживаю Ксюшу, а другой остервенело стараюсь расстегнуть низ своего игрового костюма. Тороплюсь. Потому что член почти дымится, а Ксюша начинает выделять столько влаги, что я еле успеваю ее сглатывать, вылизывая ее как одержимый. Пока наконец не чувствую, как ствол опаляет сквозняком. Стягиваю штаны и защиту до колен и отрываюсь от влажной щели, лишь мгновение наблюдая, как она пульсирует.

Роняю Ксюшу на пол под вскрик, удерживаю задницей на уровне члена, на который и насаживаю ее маленькое тугое нутро.

Это как в ледяную прорубь погрузиться. Немеет все тело, кажется замораживается даже сознание. Я втягиваю воздух, но не могу сделать полноценный вдох.

— Данил, — слышу и словно оживаю, открывая глаза, впитывая шок, который отразился на лице Ксюши.

Она еще содрогается, почти выдирая мне волосы на затылке. До меня наконец доходит, что она кончила.

Вот просто так. От одного толчка, который сбил меня с ног ударом в грудь.

Я делаю новое движение, ощущая как туго скользит по мне мягкая плоть.

Целую чуть припухлые губы, начиная двигаться, что помогает хоть немного прийти в себя. Перенести вес с пяток на носки, чуть присесть, чтобы угол проникновения стал другим, чтобы член вошел еще глубже.

— Ой, — обнимает меня Ксюша, сама целует, закрывая глаза. Я же сжимаю одной рукой ее грудь, Сильно, до боли. Требую.

— На меня смотри.

Она распахивает карие глаза, в глубине которых я теряюсь. Задыхаюсь от нового движения внутри, что пронизывает каждый нерв, каждую клетку, превращая меня в сгусток инстинктов, в котором нет места разуму. Я оттягиваю бедра на себя, почти освобождая член от тесного плена, но только затем, чтобы снова грубо вторгнуться обратно.