Глава 25

Ночь приводит к другому адресу, теперь врача. Я жду за закрытыми дверьми и маюсь в холле большого дома в одиночестве. Опять жду. Отгоняю мысли.

Через час мне вручают сверток, в котором постукивают коробки с медикаментами, и говорят, приехать еще. Яна на этот раз безропотно принимает мою помощь и не произносит ни слова, пока я возвращаю ее в машину. Я тоже не знаю, что говорить.

– Я отвезу тебя к себе.

Ее квартира запомнила произошедшее. Там нужна уборка, а, может быть, и продажа.

– Хорошо, – она кивает.

Мы трогаемся, и я замечаю, как поток воздуха из приоткрытого окна прошелся по ее волосам. Они блестят от влаги и кажутся совершенно черными.

– Яна, – зову я, – прикрой окно. На улице холодно.

Она приняла душ, и ей точно дали успокоительное – ее дыхание стало размеренным и почти беззвучным. Она послушно тянется к кнопке и поднимает стекло до упора.

– У тебя разбито лицо, – вдруг произносит Яна, на мгновение повернувшись и взглянув на меня.

Я не хочу говорить о себе. Это странно и неправильно. Хотя понимаю, что говорить о себе она тоже хочет меньше всего.

– По работе.

– Что-то серьезное?

– Нет, – я коротко качаю головой. – Преподали урок, чтобы впредь не открывал рта, когда не стоит.

– Выглядит скверно… Наверное, больно, – Яна протягивает руку и легонько дотрагивается до моей щеки.

– Тебе постоянно достается, – выдыхает она и опускает ладонь ниже, сжимая мое плечо, и проводит по предплечью, очертив мускулы сквозь ткань рубашки.

– Да, начинаю привыкать.

– Почему-то судьба любит бить одни и те же лица.

Я поворачиваюсь и внимательно смотрю на девушку, стараясь угадать на ее расслабленном лице эмоции.

– У меня чувство, как будто я пьяна. И всё вокруг сон.

Пусть так. Лучше бы было так.

– Я сплю? – спрашивает она с отчетливо слышимой надеждой.

И не ждет ответа, вместо этого она резко забирает свою ладонь и бьет себя по щеке. Хлестко, звонко…

– Яна…

– Я хочу проснуться, – шепчет девушка. – Можно я проснусь? Пожалуйста, Север.

Лекарства не дают ей сорваться в слезы, но и удержать на расстоянии от пережитого не могут. Ничего не может.

– Я не хочу быть здесь. Я не хочу…

Она закрывает лицо руками, задохнувшись, и сгибается пополам. И вскоре затихает, забыв этот всплеск, что мерцанием кружит вокруг меня до конца дороги.

На свой этаж я поднимаю ее уже спящую. Укладываю на диван в гостиной и достаю одеяло, которым осторожно укрываю вместе с плащом. Подтолкнуть ей под голову подушку я не решаюсь, боясь разбудить. Яна подрагивает и то и дело встряхивает головой или произносит что-то бессвязное.

Лечь рядом мне тоже кажется не лучшей идеей, как и уйти в соседнюю комнату, оставив ее одну. Поэтому я кидаю подушку побольше на пол, прислонив ее к тумбе для телевизора, и опускаюсь на импровизированное кресло. Я провожу час или больше, неотрывно смотря на нее и молясь, чтобы она не проснулась, чтобы отдохнула хоть остаток ночи. В конце концов, усталость добивает и меня, я отключаюсь, причем щелчком, провалившись в дурацкий сон.

Мне снится мельтешение и погоня, словно мозг отказывается так быстро забыть страх и цепляется за недавнюю тревогу не успеть. Я без остановки бегу вперед по незнакомым местам и не могу даже понять, догоняю я или меня.

Я просыпаюсь утром от резкого звука, который прошивает тело насквозь, заставляя вскочить на ноги и только после вспомнить себя. Я оглядываюсь и вижу лишь смятое одеяло на диване. Иду на кухню, а после, ускорив шаг и почувствовав болезненные иголки беспокойства, сворачиваю к ванной. Шум воды из-за двери подсказывает, что она там.

– Яна?

Она не отвечает. А я тянусь к ручке, но дверь оказывается заперта. Черт.

– Всё в порядке? – я говорю громче, чтобы перекрыть звук льющейся воды. – Меня разбудил…

– Ты можешь уйти?

Я на автомате пячусь назад, угадав мольбу в ее голосе. Но торможу, замерев на месте. Я слишком боюсь оставлять ее одну.

– Не можешь, – выдыхает она, распахнув дверь через пару секунд.

Яна так и не сняла плащ, и по заостренному взгляду видно, что она держится только на собственных усилиях. Никаких медикаментозных подпорок, она проснулась и очнулась.

– Прости, я…

– Что ты?

– Испугался.

– Я разбила стакан с водой. Обронила.

Выглядит так, будто я заставляю ее отчитываться. Я морщусь и отступаю еще на шаг, чтобы дать ей пространства.

– Ты голодная?

– Нет, но мне нужно поесть. Правда, меня тошнит.

Ее тон начинает беспокоить меня. Отстраненный, неживой… Словно она говорит то, что от нее ждут. Не больше. Я понимаю, что другого, быть может, и не стоило ждать. Хотя чего другого? И что сейчас? Что с ней сейчас? Она оглушена и еще не осознала? Или решила спрятаться в стальном коконе?

– Я могу изобразить омлет.

Яна кивает и молча идет за мной. Медленно и над стенкой.

– Ты не задаешь вопросов, – произносит она, опустившись на кухонную лавку.

– Ты не хочешь вопросов.

– Да?

– Мне кажется, что да.

– Или ты боишься ответов?

Я разворачиваюсь к ней и облокачиваюсь на столешницу. Хочу что-то сказать, что-то правильное и верное, чтобы разрушить проступивший между нами холод.

– Я понимаю, что произошло.

– И тебе не противно? – вдруг спрашивает Яна. – Смотреть на меня? Быть рядом?

– Нет, Яна. Конечно, нет.

– А мне противно.

И она прячет ладони в длинные рукава, поежившись.

– Мне так противно.

– Ты ни в чем не виновата…

– Я думала о себе лучше, – признается Яна полустертым голосом. – Я просто подчинилась, решила, что к этому всё и шло.

Я хмурюсь.

– Все-таки отвращение? – она зажигает на губах вымученную улыбку, заметив мою неосторожную реакцию.

– Это другое.

– Не обманывай себя.

Яна поднимается с места и уверенно приближается, остановившись всего в метре от меня. Следом скидывает с плеч мужской плащ и вцепляется непослушными пальцами в мелкие пуговицы рубашки, опять-таки мужской, с чужого плеча.

– Зачем, Яна? – я чувствую, как каменеют пальцы то ли от злости, то ли от остроты всего происходящего, но не смею останавливать ее.

Наверное, я ничего не могу сейчас. Быть может, после… Сейчас она хочет оттолкнуть меня и только, безотчетно рушит последний мостик, чтобы не тешить себя глупой надеждой. Не верить и не ждать помощи, ни от кого вокруг.

Я вдруг с пугающей легкостью прочитываю ее мысли, каждое злое слово.

– Посмотри на меня, – с вызовом бросает Яна.

И я слышу, как легкая ткань падает на пол.

– Хочешь трахнуть это?

Я упрямо смотрю ей в глаза. Только в глаза. Ради нее. И вижу, как ее большие выразительные глаза затапливают слезы, как она проигрывает собственной же затее, но слишком упряма, чтобы отступить и сознаться в слабости. Лучше сдаться мне, если она так хочет и так взвинчена сейчас. Я сдаюсь и опускаю глаза.

Яна полностью обнажена, только полоска бинта на левом предплечье. Она замирает передо мной, опустив руки и сжав их в кулаки, и я понимаю, что она сейчас жадно читает мое лицо, отмечая каждое движение и каждую дрогнувшую морщинку. Я заставляю себя собраться, хотя видеть ее такой нестерпимо.

Повсюду горят отметины чужого удовольствия. Ее нежная кожа запомнила слишком много.

– Хочешь? – повторяет она, и я замечаю, что ее голос теряет всякую силу, она едва выдавливает из себя издевку. – Или слишком грязно…

– Это не отвращение, – спокойно произношу я, – и не жалость.

Я делаю последний шаг и угадываю, как прорезавшийся от моей опасной близости страх едва не зажигает простой рефлекс и не заставляет ее отступить. Яна цепенеет и шумно дышит, оказавшись рядом с моим крепким и слишком сильным телом.

– Я не хочу касаться тебя, потому что тебе будет больно. Я готов выслушать что угодно, если тебе нужно выплеснуть наружу, но я не готов мучить тебя.

Мне так хочется, чтобы она подалась вперед и уткнулась в мое плечо. Отпустила, наконец, слезы. Но Яна решает по-другому, она поднимает голову и внимательно смотрит на меня.

– Я уже не отмоюсь, Север.

– Я помогу.

Она усмехается, будто услышала дурацкую блажь малолетки, которому жизнь еще не объяснила, как туго крутятся ее заводные колесики. Но молчит. Тогда я наклоняюсь и подбираю плащ.

– Почему он, а не рубашка? – спрашивает Яна.

– Он тебе нравится.

– Да, – соглашается она и коротко кивает, когда я помогаю ей укутаться в любимый плащ. – У тебя есть эластичный бинт?

– Поищу.

– У меня запястье ноет.

– Сейчас.

Я с надеждой кошусь на вчерашний сверток, когда вхожу в гостиную. Сбрасываю всё содержимое на диван и прохожусь рукой по упаковкам. Везет, бинт входит в набор. Следом я нахожу сложенный листок, на котором от руки расписана схема приема лекарств. Я прочитываю графу «утро» и нахожу нужные пластинки.

– Вот, – я встряхиваю в руке принесенное, когда возвращаюсь. – После еды.

Я кладу таблетки на стол и вытаскиваю бинт из тесной упаковки.

– Омлет мне пока только обещали, – подкалывает Яна, сбивая меня с толку неожиданной переменой.

Она на мгновение напоминает себе прежнюю, будто ничего не произошло, а минуту назад не случился самый тяжкий наш разговор. Яна чуть выдохнула и вновь устроилась на обитой мягкой тканью лавке. Наверное, эти приливы будут чередоваться еще очень долго, из одной стороны в другую, из холода в жар.

Я разматываю бинт и опускаюсь на колени, чтобы вновь не нависать над ней великаном. Но Яна думала справиться самой, пусть одной рукой, но самой, и мое движение застает ее врасплох. Я замечаю, как она с трудом удерживает протесты, для которых уже заготовила глоток воздуха побольше.

– Какая?

– Правая, – она протягивает руку. – Потуже.

Я затягиваю несколько оборотов и с вопросом смотрю на девушку. Яна кивает и по привычке тянется к липучке, чтобы закрепить конец, и наталкивается ладонью на мои пальцы, которые собирались сделать то же самое. Нечаянное касание обжигает ее, и я убираю руку к черту, но она вдруг хватается за нее, сковав мягким неуверенным прикосновением.

Я не успеваю ничего сказать или хотя бы осмыслить, как она соскальзывает с сиденья и оказывается передо мной. Новый прилив и на этот раз к другому берегу. Девушка утыкается лбом в мою грудь, именно так, как я мечтал всего минут пять назад.

– Не двигайся, – шепотом просит Яна. – Пожалуйста.

Мне меньше всего хочется двигаться, я просто-напросто жду, что она сама возьмет всё, что ей нужно. Странные необъяснимые ощущения, нас как будто поменяли местами. Теперь ей нужна помощь и молчаливая ласка, или хотя бы присутствие другого.

– Не двигайся, – вновь повторяет она, будто боится этого больше всего.

Яна приподнимается, и я ощущаю касание ее щеки над расстегнутым воротом. Она прижимается и часто дышит. Вбирает мой запах с каждым вдохом. Время непонятным образом сбивается, потеряв счет, и мне кажется, что я мимолетную вечность сижу перед ней и угадываю ее тепло и ее муку.

– Не думай ни о чем, – собственный голос удивляет меня, я говорю так ровно и спокойно, – отпусти хотя бы на мгновение.

– Назови меня, как ты любишь.

Только я называю ее так.

– Элитка.

Ее рука по-прежнему держит мою, и она тянет ее к себе.

– Еще.

– Элитка, – я повторяю простое слово и вдруг чувствую, как нестерпимо хочется смять ее в объятиях или хотя бы осторожно коснуться губами каштановых волос.

Она медленно проводит большим пальцем по моим подушечкам, очертив контур и поочередно надавив на каждый. Я послушно прогибаю пальцы после каждого ее прикосновения, и это успокаивает Яну, она идет дальше и крепче обхватывает мою ладонь. Наши переплетенные пальцы ныряют в вырез и накрывают ее налитую грудь.

– Яна…

Я не знаю, что добавить. Яна же сминает ладонь и шумно выдыхает, когда мои пальцы наталкиваются сильнее… Ее сосок твердеет, и учащается дыхание, которое горячим потоком бьется об мою рубашку.

– Ты торопишься, – я пытаюсь разбудить ее словами.

– Всё нормально.

Яна утыкается мне в шею и зажмуривается. Ее длинные ресницы подрагивают и щекочут мою кожу.

– Я не хочу вырывать руку.

– Пожалуйста, Север. Я хочу запомнить твое прикосновение. Твое, понимаешь? И твой запах.

Яна не отпускает меня.

– Они снимали на камеру, – она вновь подает голос.

– Что?

– Не смотри записи, – продолжает Яна. – Прошу, не смотри… Там слишком много всего, я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Только не ты.

– Яна…

– Пообещай мне.

– Я обещаю.