Глава 40

Да, самолет – правильное решение.

Я проваливаюсь в сон, краем уха задевая чужие голоса и шаги стюардесс по узкому проходу, и просыпаюсь лишь с просьбой пристегнуть ремни в честь снижения. Без багажа, без лишних проблем я сразу иду на выход, выглядывая таксистов на парковке. Но слушать ретро радио не приходится, сотовый в кармане кожаной куртки пиликает и, пробившаяся, наконец, смс-ка приказывает ждать на стоянке.

Вскоре я вижу хмурого водителя и открываю заднюю дверцу, с удивлением обнаружив в салоне брата.

– Аэропорт по дороге быть не мог, – бросаю ему и сажусь рядом.

Иномарка трогается, вклиниваясь в поток встречающих. Брат же отвлекается от сотового и оценивающе смотрит на меня.

– Потом не будет времени поговорить, – отвечает Марк. – Подброшу тебя до Пираньи, там твоя тачка.

– Хорошо.

– Ключи.

Марк протягивает ключи на фирменном брелке. Новая и дорогая, значит босс доволен.

– Как партнер встретил новость? – спрашиваю его.

– Нормально, без истерик. Хотя Игорь явно ходил у него не в последнем эшелоне.

– Я по его шмоткам заметил.

– Хоть полегчало?

– Минут на пять, потом стало тошно.

– Ты увлекся.

– Нет, я контролировал себя. Если бы я забылся, его в десять пакетов пришлось бы фасовать.

Я знаю, что отпустил себя лишь на маленький простор из возможного. Дозированная жестокость. Но все-таки жестокость, которую подметила Агата.

– Что-то решается разговором или подкупом, что-то одиночным выстрелом, а что-то только так, – спокойно отзывается Марк, – с оттяжкой.

– А тебе полегчало?

Марк щурит глаза, уловив мою новую интонацию.

– Матери ты сказать не можешь, но сам теперь знаешь, что я ничем не лучше тебя.

– Такой же отбитый ублюдок?

– Должно греть душу, – я киваю с усмешкой.

– Есть немного.

– Так мы хотим сблизиться или прибить друг друга?

Брат коротко смеется, развеселившись перемене разговора.

– Когда-нибудь это дерьмо прорвется, – добавляю я.

Слишком много недоговоренностей и подводных камней. Мы можем сидеть в одной машине и лениво перебрасываться фразами на любую тему, только невидимые шестеренки крутятся без устали. Невозможно вдруг забыть года, накопившие обиды и взаимные упреки.

Агата еще обмолвилась о сытости. И в этом есть смысл. Я не привык что-то доказывать… Зачем? Кому? Я долго жил в коконе привилегий, даже не задумываясь об этом, принимая как должное и единственно верное. Отсюда и спокойствие, и холодная отстраненность. Марк же постоянно куда-то рвется, привычка пробиваться и отбиваться настойчиво берет свое.

– Я даже знаю когда, я уже достаточно в этом бизнесе, – Марк опускает стекло и жадно вдыхает прохладный воздух. – Когда ты обживешься и войдешь во вкус. Ты накопишь заслуг и авторитета и начнешь выносить мне мозг.

Мы недолго молчим, после чего возвращаемся к делам.

– Чего хотела Агата? – спрашивает Марк.

– Была недовольна нашим самоуправством. Я кстати думал, что ты сообщил ей об изменениях в плане.

– Угрожала?

– Нет, я уладил.

– Все-таки записался в любимчики? Смазливое лицо творит чудеса.

– Да, от бруталов вроде тебя ее воротит.

– У меня нет шансов?

– Ни единого. И ты имеешь ошибочное мнение о ней… весьма поверхностное.

– И как глубоко забрался ты? – Марк с глупой усмешкой собирался уже пнуть меня в плечо, но замечает мой взгляд. – Черт, настолько? Да?

– Марк, заканчивай.

– Ты редкий сукин сын, приятель, в самое сердце…

– Сам сказал «любой каприз».

– Не твой, а ее.

Заходить в клуб я не стал. Я прощаюсь с Марком и открываю пригнанный новенький внедорожник. Потом еду за Яной. Калитка открывается на рык мощного мотора, когда я паркуюсь справа от ворот. На дежурстве скучают двое коренастых парней, которых я после небольшого допроса отправляю подальше.

Ключи от спальни лежат на столе, и я, подобрав их, сворачиваю к коридору. Становится очень тихо. Быть может, Яна еще спит…

Я коротко стучу и открываю дверь. Нет, не спит. Яна сидит в углу на кровати, прижавшись спиной к стенке и выставив барьером большую подушку у коленок. Темная вытянутая туника, которую я как-то видел на спинке стула в ее квартире, и синяя сумка, брошенная на тумбочку, намекают, что Ира все же навещала.

– Здравствуй, – я киваю.

Кажется, она не ожидала, что войду я. Ее напряженная поза, заостренный взгляд… Всё это вдруг сходит, и Яна не может ничего поделать с собой и выдыхает полной грудью. Ее глаза затапливает мягкая волна и ей приходится отвернуться, чтобы спрятать свою слабость.

– Я в порядке, – произносит она тихо, предупредив мой вопрос, – никто не обижал.

Тогда я подхожу вплотную и опускаюсь на колени, облокотившись локтями на кровать. Мои ладони ложатся на мягкую подушку, которой Яна решила забаррикадироваться от всего мира.

– Прости меня, – я машинально сжимаю край подушки, стянув синтетику до противного скрипа.

– Я в порядке, – вновь начинает она.

– Нет, я не об этом, – я поднимаю ладонь и скупым жестом обвожу комнату, – вернее, не только… Я какого-то черта решил, что лучше знаю, как тебе справляться. Как тебе жить…

Яна замирает, а потом кивает и, наконец, смотрит на меня.

– В том номере ты говорила мне, но услышал я только сейчас.

– Услышал?

– Да.

– И я могу уйти отсюда?

– Можешь.

– Куда хочу?

– Да, – я киваю через себя, – я отвезу тебя.

Она буквально вглядывается в меня, не веря словам. Ища подоплеку. А я смотрю в ответ прямо и тихо, хотя ее мучительные зигзаги и сомнения гудят в голове, я физически ощущаю то, насколько она потеряна и как легко может соскользнуть прочь… Но Яна молчит, странно, у нее вдруг не находится слов. Или я сбиваю ее с толку уступками, или день в запертой комнате что-то нашептал ей. От ее злой уверенности не остается и следа.

Я замечаю свою рубашку, которую попросил ее накинуть еще в номере, манжет рукава выглядывает из-под подушки у изголовья. Я протягиваю руку и тяну ткань, измятую и скомканную. Ее пальцами.

– Вместо плюшевого мишки?

Плохая шутка, не к месту…

– Прости, я нервничаю, – я сознаюсь ей и чувствую, как от простого признания становится легче, и голос крепнет, – как по тонкому льду…

Она еле заметно кивает, неожиданно признаваясь в ответ.

– Я же нужен тебе. Ты была рада, когда я вошел, я видел по твоим глазам… И это всего лишь рубашка, – я отбрасываю ее в сторону и приподнимаюсь, упершись ладонями в кровать. – Я весь тут. Рядом, только протянуть руку… И я твой, Яна.

Ее лицо оживает, загорается чистая искренняя эмоция, и выступают слезы. Я не прячу мягкую улыбку, черт, я рад ее слезам, по-настоящему, всем сердцем. Я так боялся, что уже никогда, что она скорее сотрет всё в порошок, чем позволит себе слабость.

– Или хочешь поедем ко мне? Выберешь другую рубашку, у меня есть крутая с матовыми пуговицами…

Яна улыбается со стоном и следом закрывает лицо ладонями, уткнувшись в коленки. Она перестает сдерживаться и шумно дышит, всхлипывая. Ее плечи подрагивают, и видно, как нарастает прибой, как она проваливается в него с головой.

– Нет, правда, классная, – я продолжаю уговаривать ее с глупой улыбкой, – стильная до скрежета на зубах.

Я подтягиваюсь ближе к девушке, усевшись рядом, и осторожно накрываю раскрытой ладонью темные волосы. Мягко веду пальцами, прислушиваясь к ее реакции, а потом обнимаю за плечи, и Яна вдруг тянется ко мне сама, утыкается мокрым от слез лицом в грудь.

– Всё хорошо, – шепчу я, – слезы – это хорошо.

– Нет, – упрямо возражает она.

Нет. Конечно, нет. И пусть так, пусть упорствует на словах, но остается в моих руках. Как сейчас. Жадная цепкая хватка ее ладоней дарит забытые ощущения, Яна впивается в мое тело, стягивая в объятиях. А ее сбившееся влажное дыхание чертит дорожку вдоль линии пуговиц.

– Ты вообще не умеешь плакать, – выдыхает она.

– Почему это?

– Ни плакать, ни жаловаться.

– Если молотком по пальцу, то очень даже.

Уголки ее губ дергаются, зажигая улыбку сквозь горечь, и я вновь глажу ее по голове. Потом откидываю защитную подушку, что смялась между нашими телами, и, подобрав ее ноги, сажаю девушку себе на колени. Еще ближе и теснее. Правильнее. Меня окончательно отпускает страх, ведь хрупкий лед под ногами подернулся бетонной коркой. Я чувствую, что нужен ей. Она не скрывает, а, наоборот, кутается в моих руках, вбирая тепло и пьянящую близость.

– Я так соскучился по тебе, – я признаюсь полушепотом.

– Всего день…

– Нет, уже недели.

– Господи, Север.

Яна понимает, о чем я, и прижимается крепче.

– Я наговорила тебе столько ужасного, – она цепляется за ворот моей рубашки и сама не замечает, как скручивает его жестким жгутом между пальцами, мне приходится ловить ее ладонь и успокаивать нежным касанием, – я… я всю ночь думала, как будто слышала себя со стороны. И это было мерзко, мои упреки… и…

– Всё хорошо.

– Забудь, что я говорила.

– Ты была права.

– Нет, нет…

– Да.

Я переношу руки и мягко обнимаю ее лицо, следом тяну, чтобы она запрокинула голову и посмотрела на меня. И, когда девушка поддается, я провожу подушечками больших пальцев, стирая ее слезы.

– Да, элитка. Где я был в тот день?

– Замолчи.

Яна накрывает мои губы своими и легким поцелуем глушит рвущиеся наружу фразы. Всего на мгновение, я не даю себе забыться и ухожу чуть в сторону, щека к щеке, чтобы уткнуться лбом ей в висок.

– Ребята, что охраняли тебя здесь, не поднимали глаза от пола. Ни ухмылки, ни намека, ничего. Ведь так?

– Да.

– Да, – я киваю. – Я вытравил это дерьмо. Тебя никто больше не тронет, я обещаю.

– Не обещай, не надо.

– Это не пустые слова. Дай мне немного времени… меня опасаются, но будут бояться. По-настоящему. Как Марка.

– Север…

– Я убил Стаса. И Игоря.

Яна дергается в моих руках, судорожно, прочь, но затихает, мне не нужно держать или сковывать силой, она сама… Только прикрывает глаза, выдохнув. И в этом выдохе отзвуком слышится облегчение, робкое, полустертое, но я слышу его.

– И убью тех двоих. Не сейчас, сейчас нельзя, но я дождусь. Им не жить.

Это я уже решил.

Яна молча держится за меня и спокойно дышит, словно вспоминая, каково это. А после просит увезти ее. И в машине открывается, что она хочет в свою квартиру. В ту квартиру… Я с трудом сглатываю протесты, помня, что пообещал.

– Мне нужно разобрать вещи, – добавляет Яна, – там всё… Я устала ходить в чужой одежде.

– Там не убирали.

Я совсем закрутился и забыл о ее квартире.

– Мне нужно возвращаться.

– Туда? Зачем?

– К жизни, Север.

Хмурый квартал встречает мигающей лампочкой под козырьком. Где-то замкнуло и она без устали чеканит монотонное сообщение.

– Черт, – я вдруг осознаю, что ключи лежали в другой машине.

– Что?

– Новая машина, – выдыхаю он и, перегнувшись через мягкий выступ, открываю бардачок.

– Я заметила.

К счастью или к сожалению, мои вещи бесцеремонно сгребли и закинули внутрь. Так что ключи находятся в правом углу.

– Марк закончил? – спрашивает Яна и следом ловит мою ладонь, угадав в ней знакомую связку. – С тобой?

Я отдал ей ключи и недовольно качаю головой.

– Я подхожу для его дела, даже слишком. Он будет баловать меня, пока я приношу пользу.

– Вы же братья.

– Это отягчающее обстоятельство, – я щедро улыбаюсь, чтобы смягчить слова. – Я расскажу тебе потом, если захочешь.

Я слезаю с подножки.

– Скажи, что принести, я захвачу. Уступи мне, Яна, тебе не нужно туда идти.