Глава двадцать седьмая

Тошнотворный запах алкоголя и супов быстрого приготовления уже давно впитался в мою кожу и грязную одежду, которую я не менял несколько недель. Это огромное желтое пятно на моей светло-серой футболке осталось после пролитого куриного бульона пару дней назад, и теперь запах кажется кислым, больше похожим на протухший майонез.

Я морщусь, с отвращением представляя свой внешний вид. Даже не помню, когда последний раз принимал душ.

От солнечных лучей, бьющихся в окна, темный глянцевый пол покрывается мутными следами от моих ног. Кругом пыль. Она висит в воздухе, и без труда можно заметить эти крохотные песчинки, от которых иной раз я чихаю десять раз подряд. Медленно перевожу взгляд на барную стойку с темными панелями и зеркальными вставками, некогда чистыми и блестящими. Теперь же там творится настоящий бардак с полупустыми бутылками, валяющимися в разных сторонах, засохшими потеками и отпечатками моих пальцев.

В этой грязи я живу уже достаточно долго. Сколько именно — сложно сказать, ведь, вернувшись домой, я ни разу не выходил на улицу, не встречался с приятелями или отцом и не смотрел в календарь. Я даже забыл о существовании сотового телефона, в какой-то момент он просто выключился от нехватки заряда. Ах нет, перед этим мне успел позвонить папаша и высказать все, что он обо мне думает. Видите ли, слава обо мне и моих «героических» поступках быстро распространяется по миру. Хорошо, что его не будет в городе до самого января, иначе бы всю плешь проел мне своими нравоучениями. Достаточно уже было того, что весь его философский бред я выслушал по телефону.

Мусорное ведро переполнено бутылками элитного алкоголя и пустыми пластмассовыми коробками от супов быстрого приготовления. Несколько валяются на полу, и оставшаяся в них жидкость капает на светлый кафель.

В том, какой бардак и зловоние окружает меня сейчас, виноват я. Безусловно. Но это понимание пришло не сразу, а лишь пару дней назад. Я просто лежал на полу и смотрел в потолок, держа в руках очередную бутылку «Джека Дэниэлса». Мне казалось, что я смотрю обрывки из какого-нибудь фильма о дружбе, семейных ценностях и симпатиях. Все отчетливее я видел, как смотрит на Сашу мой брат и что он получает в ответ. Их глаза говорили о многом, но, к сожалению, я старался видеть в них только большое черное пятно, потому что по природе своей я самый настоящий урод, не воспринимающий никаких человеческих чувств.

С ума сойти, как же я заговорил о себе!

Еще я видел Сашу, довольную и счастливую, но как только в ее поле зрения появлялся я — веселый огонек в глазах тут же потухал, оставляя место для замкнутости и некому подобию страха, который только забавлял меня. Каждый раз, встречаясь со мной, у нее включался «режим опаски», и какой бы бред я ни нес в ее присутствии, стараясь задеть и обидеть, Саша молчала, не находя в себе силы дать мне отпор.

И когда я в сотый раз осознавал, что поступил, мягко говоря, ничтожно по отношению к дорогому мне человеку — брату и самому верному другу, в моем воображаемом экране появлялась она.

Я закрывал глаза, пытаясь забыть мягкий и нежный образ искусной обольстительницы, запудрившей мне мозги настолько, что я испортил жизнь собственному брату, но ее зеленые глаза с золотой пыльцой то и дело крутились в моем сознании. Бутылка притупляла мое сознание и портила изображение в экране ровно до тех пор, пока не начинался новый день.

Теперь у меня болит желудок. Дрянь, которой я питаюсь, способна искалечить организм, но я, словно наказывая себя, продолжаю придерживаться «воспитательной диеты».

Заливаю кипяток из чайника в лапшу с куриным вкусом, и жуткий запах, ударивший в нос, вмиг вызывает рвотные позывы. Я не сдерживаюсь и сворачиваюсь над широкой раковиной, но из желудка выходит только горький алкоголь со вчерашней ночи. Споласкиваю рот и умываю лицо, бессильно повиснув на темной столешнице.

Сколько еще времени я должен провести в собственном заточении? Может, еще пару недель? Или пару месяцев? Но чем больше я задумываюсь о продолжительности своего наказания, тем отчетливее понимаю, что даже пожизненная отсидка в собственной квартире и поганая еда не загладят мою вину перед братом.

Я не сразу обращаю внимание на звонок в дверь. Давно не слышал этот звонкий колокольчик, раздающийся в каждом углу. И, когда звук повторяется, лишь поднимаю голову над раковиной и недоверчиво гляжу в сторону прихожей.

Теперь в дверь стучат. Выдохнув алкогольные пары, я бреду к незваному гостю, наступая ногами на края растянувшихся спортивных штанин. Таких же заляпанных, как и футболка.

Проходя мимо зеркала в полный рост, я на несколько секунд останавливаюсь, безразлично глядя на свое потрепанное отражение. Меня можно охарактеризовать двумя словами — одинокий алкаш. Господи, у меня, кажется, еще никогда в жизни не было такой густой бороды и длинных волос, падающих прямо на глаза. Морда — не лицо! — опухшая, глаза красные, с отходящими синяками. Кошмарное зрелище.

Снова стук в дверь, и на сей раз тяжелее и громче.

Я не смотрю в экран домофона, а сразу открываю замок.

Наверное, мне просто снится начало этого дня, ведь увидеть на пороге моей грязной квартиры собственного брата все равно что выиграть десять миллионов в лотерею.

— Что ты с собой сделал? — спрашивает человек в обличии Вани, глядя на меня с нескрываемым ужасом. Он приподнимает голову и внюхивается, как пес. — Что… Что это за запах?

Я молчу и как истукан пялюсь на человека перед собой.

Оттолкнув меня рукой, мой воображаемый брат заходит в квартиру и, стянув обувь, скрывается в гостиной.

Еще несколько секунд я пялюсь на стальной лифт и огромный горшок с декоративной пальмой, которую поставили сюда две женщины из соседней квартиры еще полгода назад, и только когда слышу знакомый голос где-то за спиной, решаю закрыть дверь и пройти за незваным гостем.

Мой, по всей видимости, не такой уж и воображаемый брат кидает свое пальто на диван и начинает собирать пустые бутылки, разбросанные по всей комнате. Я слышу звон стекла, непрерывно наблюдаю за перемещениями Вани и пытаюсь совладать с головной болью. Он распахивает окно, и холодный воздух тут же разносится по полу.

— Надеюсь, клининговая компания избавится от этой вони, — недовольно бухтит он себе под нос, складывая бутылки у барной стойки. Замечаю несколько банок из-под пива и пытаюсь вспомнить, когда же я употреблял его. — Хочешь сдохнуть от этой мерзости? — спрашивает он, вертя в руках белую коробку из-под супа.

Молчу и, наверное, впервые в жизни, слышу в голосе Вани столько строгости. Именно строгости, подобной тем, что присуща родителям.

— Иди в душ, — бубнит он, — воняешь, как бомж.

Но я продолжаю стоять на месте, наблюдая за тем, как Ваня звонит в клининговую компанию и объясняет, в каких именно услугах нуждается моя заплесневелая обитель. Закончив разговор, он снова поворачивается ко мне и подозрительно щурится.

— Ты забыл русский язык?

— Нет.

— Тогда почему ты еще здесь? Будь добр, приведи себя в порядок, уже грязной коркой покрылся.

Его слова заставляют меня улыбнуться, хотя в голосе напрочь отсутствует веселье.

— Зачем приехал?

— Соскучился.

Я снова улыбаюсь. Возможно, у меня появился шанс объясниться с братом и попросить прощения.

* * *

Если бы кто-то заглянул в душевую кабину, то решил бы, что здесь только что побывал Кинг-Конг, решивший избавиться от нежелательной растительности.

Теперь, глядя в мутное от пара зеркало, я снова вижу прежнего себя, с ухоженной щетиной, а не кошмарной бородой какого-нибудь пещерного человека. Остается заняться только стрижкой, но это чуть позже. Сейчас меня больше волнует мой брат, нашедший в себе силы прийти ко мне — к человеку, возможно, навсегда испоганившему ему личную жизнь.

Грязную одежду решаю выбросить, потому что от вони и пятен ее не избавит ни один стиральный порошок. Да и не хочу, чтобы она напоминала мне об этих бесконечных днях.

С полотенцем на бедрах я иду в спальню. Пожалуй, именно в этой комнате сохранился порядок, потому что я сюда вообще не заходил. Надеваю черную футболку и очередные серые штаны, которых у меня штук семь, не меньше.

Ваню застаю на кухне завязывающим третий мусорный пакет. Заслышав меня, он бросает в мою сторону недоброжелательный взгляд и ставит черный мешок в угол.

— Не думал, что когда-нибудь скажу это, — бубнит он, — но ты просто свинья, Марк.

Нет. Я хуже свиньи.

— Хочешь гастрит? Чтобы потом всю жизнь желудком страдать?

Пожимаю плечами, потому что мне нечего ответить.

— Я так и думал. Сядь, я приготовлю что-нибудь нормальное.

Пока я послушно выполняю приказ, Ваня достает из холодильника яйца, сосиски и ставит на встроенную плиту сковородку.

Молчание длится слишком долго, и я понимаю, что должен воспользоваться предоставленным мне шансом, но нужные слова так и не формулируются в голове.

Сосиски громко потрескивают на сковороде, пропитывая кухню аппетитным копченым запахом.

— Что нового? Как дела в офисе? — спрашивает Ваня, стоя ко мне спиной. Он спокойно разбивает яйца в миску, а скорлупу кидает в пустой мусорный пакет. — Как отец?

— Понятия не имею.

— А, ясно. Времени не было. Наверное, потому, что ты бухал дни напролет, да?

Молчу, чувствуя себя семнадцатилетним пацаном.

— Вижу, ты очень хочешь узнать, что и как, — язвит он. — Что ж, весь офис ничего не понимает, потому что их начальник не появляется там больше месяца. Тебе невероятно повезло с сотрудниками, ведь некоторые из них по собственной воле остаются в офисе до глубокой ночи, чтобы подготовить усовершенствованный проект бизнес-центра, который ты, Марк, должен был утвердить еще неделю назад. Твой отец в Таиланде рвет и мечет, потому что не может связаться с тобой. И если ты не возьмешься за работу в ближайшие дни, он прилетит сюда раньше срока. О последствиях я молчу.

— Ты приехал ко мне только потому, что мой отец попросил?

— Попросил, — усмехается Ваня, взбивая яйца в миске. — Скорее — приказал.

— Ясно.

Он разворачивается ко мне и внимательно следит за моим лицом.

— Думал, я приехал сюда, потому что сам захотел?

— Надеялся.

— А. Ну, надейся и дальше.

Ваня разворачивается и выливает жидкую смесь в сковороду.

— Тогда какого черта ты стоишь на моей кухне и готовишь пожрать? Так ли уж переживаешь за мой желудок? — рычу я, сам не понимая, почему так злюсь.

— Потому что я, черт возьми, — такой! — выпаливает Ваня, повернувшись ко мне и разведя руки в стороны. — Люди портят мне жизнь, смеются надо мной, а я, как идиот, все равно возвращаюсь к ним и стараюсь помочь! Я, может, и не хочу этого, но что-то внутри меня заставляет собирать этот чертов мусор вокруг и готовить этот сраный омлет! Может, я лишен гордости и собственного достоинства, но в отсутствии простых человеческих чувств меня нельзя обвинить!

Закончив, он разворачивается и перчит омлет.

— Прости меня.

Ваня нервно кивает.

— Я знаю, что поступил ужасно. И поверь, я не горжусь этим.

— Твоя наглая и самодовольная морда в тот вечер говорила как раз об обратном.

— Я был не в себе.

— А! Это так называется. Ладно. Мне стало легче.

Ваня ставит передо мной тарелку с омлетом, сует вилку и заливает сковороду водой.

— Мне правда очень жаль, Вань.

— О чем именно ты сожалеешь, Марк? — неожиданно спокойным тоном спрашивает он. Выключив воду, Ваня поворачивается ко мне и ставит руки в боки. — О том, что твой брат, который всецело доверял тебе, лишился любимого человека, или о том, что ты повел себя как самая настоящая скотина по отношению к девушке, которая доверилась тебе?

Копченый запах омлета тут же теряет свой аромат. Я напрягаюсь и с силой сжимаю вилку.

— В каком таком смысле доверилась?

Ваня внимательно смотрит на меня и молчит так долго, что мне с трудом удается держать себя в руках. Я теряю над собой контроль, стоит мне только подумать о ней. Собственно, какого черта он заговорил о Лере?!

— Бог мой, — наконец произносит Ваня. — Все намного проще, чем я думал, — усмехается он, сжав губы. — Знаешь, Марк, когда два человека становятся близки, говоря твоим языком — трахаются, это значит, что они доверяют себя друг другу. Лера доверилась тебе, а ты унизил ее, сообщив всем о вашей связи. Да и не только об этом.

— Она сама поделилась подробностями, я не настаивал.

— Но это ты толкнул ее в пропасть. Ты же как танк, прешь без остановки, давишь все, что попадается на пути. А для чего?

— Бог мой, ты опять начинаешь нести несусветный бред?! — взрываюсь я.

Ваня только улыбается, вгоняя меня то в ступор, то в бешенство.

— Здравствуй, настоящий Марк. С возвращением.

— Ладно, смейся надо мной. Я виноват перед тобой, знаю. И я прошу прощения. От всего сердца я прошу простить меня, Вань. Но перестань говорить о ней… Хватит говорить о Лере так, как будто она белая и пушистая, а я такой конченый кретин.

— Точно, ты не скотина, Марк. Ты — конченый кретин, — кидает он, оглядев меня снизу вверх. — Ешь, а то остынет, — добавляет он спокойным тоном и принимается заваривать себе кофе.

Разделываюсь с омлетом за несколько минут, как будто голодал целый месяц. Ваня ставит передо мной кофе, берет свою чашку и садится напротив.

— Она ушла? — спрашиваю я сквозь зубы.

— Она — это кто?

— Конь в пальто, Вань! — рявкаю я недовольно.

Брат пожимает плечами:

— Откуда мне знать, о ком именно ты говоришь? Если ты о Саше, то да, она бросила меня. Ты ведь этого хотел, не так ли? А если ты о Лере, то…

— Хватит, — перебиваю я, сжимая челюсти. Выдавливаю улыбку: — Я о Саше. Ты видел ее?

— С ума сойти, никогда бы не подумал, что ты будешь интересоваться моей бывшей невестой, — ехидничает Ваня. — Нет, я не видел ее. Скажу тебе то же самое, что сказал Лере: Саша ушла от меня, забрав абсолютно все, что напоминало бы мне о ней.

На моем лице дергается мускул.

— Ты виделся с Лерой? — рычу я.

Что еще я пропустил, закрывшись в четырех стенах?

— Да, я виделся с Лерой, — нарочито спокойно и не спеша отвечает Ваня. Он смотрит на меня с нескрываемым интересом, а я закипаю, как чайник. — Хочешь знать, как у нее дела?

— Эта информация мне до одного места, — говорю я сквозь зубы и пью кофе.

— Вижу, перед ней ты не чувствуешь вины, — усмехается Ваня. — Забавный ты, Марк. Тебя окружают хорошие и добрые люди, а ты так подло поступаешь с ними.

Как будто я и сам этого не знаю.

— Чего ты хочешь от меня?

Ваня снова усмехается, следя за моим лицом:

— Я все думал, почему ты так поступил. Саша тебе не понравилась с самого начала, так что здесь и гадать нечего. Но Лера. Почему же ты унизил ее? Ведь для чего-то тебе надо было задеть ее, да?

— Она сама себя унизила.

— Господи, ты как ребенок! — Ваня повышает голос. — Знаешь, я уже молчу о нас с Сашей, потому что твоя ложь уничтожила все напрочь, и я уже не в силах починить нашу жизнь. Я лишь пытаюсь понять, что заставило тебя рассказать всем о ваших с Лерой отношениях?

— Не говори ерунду, никаких отношений там не было. Я говорил о сексе, и все.

— Это отношения, Марк! Ты спал с ней, как спишь с другими девушками. Но ваша связь была достаточно продолжительной, в отличие от других, так ведь?

— Мы трахались с ней, и все. Нас ничего не связывало. Я даже не знал ее фамилии, как и она моей. Мы просто занимались сексом.

Зато я знаю, что у нее есть бабушка в Сургуте, которая учится танцевать фламенко.

— Вот как. Значит о ее погибшем муже ты выдумал, да?

— Ты что, решил вывести меня из себя?

— Зависит от того, будешь ли ты говорить мне правду.

Мы долго смотрим друг на друга, как две нерушимые скалы. Зачем он только пришел ко мне и стал напоминать о ней?

— Об этом мне рассказала ее свекровь, которая чудом оказалась в тот вечер в нашем отеле, — сдаюсь я. Ваня ведь не успокоится, пока не услышит от меня ответ.

— А ты не думал, что твои слова могут сделать ей больно?

— Боже! Ты пришел сюда учить меня жизни? — взрываюсь я, подскочив со стула. — Ваня, мне достаточно лет, чтобы чувствовать и нести ответственность за себя и свои действия. Если в тот момент я посчитал нужным сказать так…

— Ну, ты и кретин, — бубнит себе под нос мой брат, продолжая насмехаться надо мной. — Значит, вот так ты бросаешь девушек, с которыми переспал? Делаешь так, чтобы они больше не хотели и вспоминать о тебе?

— Лера сама доигралась! Меньше всего на свете я хотел обижать ее, но она…

— Но зачем же ты сделал это?! — громко перебивает Ваня.

— Потому что она сводила меня с ума! Я даже забывал про эти чертовы презервативы, находясь рядом с ней, а она без зазрения совести спала с теми стриптизерами и бог знает с кем еще!

Ваня начинает смеяться, и так громко, что ушам становится больно.

— Ты нормальный? — рычу я, злясь на него. Но еще больше я злюсь на Леру. При воспоминании о ней сердце в груди готово вырваться наружу.

— Ты такой болван, — смеется мой сумасшедший брат. — Ой, не могу.

— Знаешь что, проваливай из моего дома!

Ваня резко успокаивается и пронзительно смотрит мне в глаза. Даже не по себе становится.

— У Леры есть шрам на теле?

Его вопрос словно выбивает мои мысли тяжеленым молотком.

Перед глазами тут же всплывает ее пухлая нежная грудь и длинная кривая линия у солнечного сплетения.

Откуда Ваня знает об этом?

— Ты должен был заметить, ведь вы…

— Откуда ты знаешь? — рычу я.

— Значит, есть, — едва заметно кивает он. — А ты знаешь, откуда он?

— Черт возьми, о чем ты говоришь?! (3303c)

— Это сделал ее муж, когда она сообщила ему, что не может иметь детей. Он бил ее, а под конец — схватился за нож для резки хлеба и оставил память о себе. Потом испугался, сел в машину и разбился. Его мать, та женщина, которая поведала тебе о Лере, до сих пор винит ее в случившемся, потому что не знает правду о сыне. Лера никому не сказала, даже своей матери. — Немного помолчав, Ваня громко цокает языком и добавляет: — Бьюсь об заклад, что после случившегося Лера ни одного мужчину не подпускала к себе. А ты, Марк, стал первым, кому она доверилась. Это было видно в ее глазах.

Ваня поднимается, выпивает свой кофе и ставит кружку на стол.

— Тебе ведь всегда было все равно на девчонок, с которыми ты спал, — спокойно добавляет он, поддев меня плечом, — а тут вдруг так задницу надрываешь, чтобы обидеть одну из них. Слушаешь незнакомую тетку, веришь сплетням Насти со Светой, которые были такими пьяными в ту ночь, что не могли самостоятельно в такси залезть. Думаю, тебе просто нужен был любой предлог, чтобы заставить себя возненавидеть Леру. А иначе ведь пришлось бы признаться самому себе, что она для тебя… Неважно. Всего доброго, Марк. Не забудь заехать на работу.