Глава 26. Платон

Это что, твою мать, сейчас было?

Платон сглотнул пересохшим горлом.

Это было его первое движение за те несколько минут с момента, как он услышал взвизгнувшую от счастья Боженку, а потом увидел куда она побежала с криком «Илья!».

Кто этот Илья, с кем он пришёл, как обнял его девочку, как потом ушёл с Боженкой — всё это Платон видел как во сне. И всё это время стоял как парализованный, не в силах пошевелиться. Не в состоянии осознать, постичь, поверить.

— Что… твою мать… происходит? — сказал он вслух, не сводя глаз с Янки, что так же неотрывно смотрела на него. Но свой вопрос адресовал не в пустоту.

— Я объясню, Платон, — ответил Селиванов и вздохнул тоскливо.

— Ты объяснишь? — резко повернулся к нему Прегер. Подхватил бокал шампанского с подноса притормозившего рядом официанта и даже посмотрел на Селиванова. Но всё, что на самом деле видел — как его девочка выдохнула, когда он отвернулся, словно всё это время, что смотрела на него, не дышала. А потом низко опустила голову и, словно стараясь, чтобы её не заметили, поспешно пошла прочь.

Платон даже не видел — он ощущал, как она уходит. Это рвало ему сердце. И желание броситься вслед было сильнее всего, что он сейчас чувствовал. Но она… она же приехала сюда с Ильёй! Прегер не понимал, как такое может быть, и только желание получить ответы удерживало его на месте.

— Платон, — прочистил горло Селиванов, провожая глазами Янку. — Помнишь я сказал, что просто не будет? — Он посмотрел на Платона: — Иди за ней, а?

Разве Платон мог забыть, что именно сказал ему Гриша. Ведь это было вчера.

Но Прегер стиснул зубы до занывших желваков и не ответил.

— Я жду, — выдержав паузу, он смерил Селиванова взглядом и остался стоять.

Чёрт бы тебя побрал, Гриша! Чёрт бы тебя побрал!

А вечер так хорошо начинался…

Прегер приехал, когда гости уже начали собираться. Приехал с похмелья, с головной болью, со свежевскрытой раной в груди, но с чувством какого-то болезненного вдохновения. Когда как в Питере: то хочется кофе и поэзии, то — из Авроры пострелять и побежать куда-то с матросами.

Это совсем не свойственное ему томленье и ожидание чего-то большего, волнующего, играло с ним дурную шутку — среди юных гостей Божены ему всё время мерещилась Яна.

Прегер обернулся, беседуя со знакомым: показалось, она мелькнула в толпе.

Янка!

Прострелило так, что он чуть не выкрикнул её имя вслух.

В висках загудело. Во рту пересохло. Пульс пошёл на взлёт. Он взволнованно всматривался в толпу, провожая глазами то одно светлое пятно, то другое.

Напрасно.

Платон выдохнул, понимая несостоятельность своих надежд, выпил до дна шампанское, что держал в руке, и взял новый бокал у официанта.

Это не может быть она. Здесь? Откуда? — успокаивал он себя.

Но глаза упрямо искали её силуэт. Светлые волосы. Тонкий профиль.

И в груди упрямо ныло.

— Платон! — поприветствовал его Леслав.

Его новая подруга выглядела страшнее прежней, но Прегер ему даже позавидовал. Не тому, какие страшные бабы на него вешались, а тому, что красавцу-поляку было плевать на измены жены, ещё когда Рита наставляла рога ему, и сейчас его не перекашивало от отвращения, когда он видел её призывно покачивающиеся бёдра.

Не сказать, чтобы Прегера перекашивало, но пройдя за эти две недели «отрицание», «гнев» и «торг». После вчерашних откровений Ильи Зарецкого, а потом разговора с Селивановым, Платон был на грани депрессии.

Но, приехав на праздник, он ещё торговался:

«Пожалуйста, пусть это будет Янка, — уговаривал он кого-то ответственного за чудеса в этом мире, глядя как приподнимает плечи, демонстрируя гостям не столько удивление, сколько ямку между грудей, его шалава-жена. — И я даже снизойду до «поговорить» с этой блядью. И, может, даже отдам ей что-нибудь ненужное без-воз-мез-дно, — прогнусавил он мысленно, — то есть даром».

Её неприлично проступающие сквозь ткань соски на дне рождения ребёнка смотрелись, как минимум, вульгарно, как максимум, неуместно. И Прегер точно знал, что не только лифчика на ней нет — она даже одевалась как пионер, что «всегда готов»: никаких брюк — только платья и юбки, никаких колготок — только чулки. Но сейчас эти подробности её тела, что Платон знал наизусть и безошибочно угадывал под одеждой, вызывали нестерпимое желание трахнуть кого угодно, только не Риту.

Где этот чёртов Селиванов? Неужели до сих пор дрыхнет?

Проводив глазами бывшую жену, что, явно с облегчением отделавшись от гостей, переместилась поближе к столу с напитками, Прегер посмотрел на экран телефона: Григорий до сих пор был не на связи.

Вот именно тогда, когда был ему так нужен!

Вчера Платон приехал к засранцу поговорить о его выходке, увольнении, работе, сестре, самосуде, что он устроил, обо всём, что услышал и что о нём думал. Обо всём, что так хотелось рассказать, а как выяснилось, кроме Селиванова было и некому.

Они поговорили по душам и, как водится, нажрались…

— А я всё же был прав, Гриша: может, не все бабы продажные стервы, но любую можно купить, — подперев рукой голову, рассматривал Платон виски на дне стакана. — Любить по-настоящему умеют только мужики.

— Это почему же? — хмыкнул Селиванов.

— Потому что мы никогда не спрашиваем: а вы на какой машине ездите? А сколько зарабатываете? А квартира это у вас своя или снимаете? — передразнивал он писклявым голосом.

— Это кто ж тебе такие вопросы задавал, Прегер? Если только кто-то совсем ленивый. Первая же ссылка в любом поисковике по твоей фамилии отправляет в список «Форбс». А там и так всё понятно на какой машине ты ездишь. На машине с водителем. Или ты молодость решил вспомнить?

Платон посмотрел на него укоризненно.

— А-а-а! Понял! — кивнул Селиванов. — У тебя же проблема: Янка взяла деньги.

— Янка, Янка, — вздохнул пьяненький Прегер, допил виски, сморщился, стукнул донышком пустого стакана об стол. — Да, Гриша, взяла. И ты бы точно проспорил.

— Поэтому я с тобой никогда и не спорю, амиго, что ты всегда прав. А если не прав, смотри пункт первый. Но тут ты редкий раз ошибся.

— Ошибся? Нет, амиго, — хмыкнул Прегер. — Хотя, честно говоря, очень верил в то, что ты сказал. Что она не такая.

— А тебе не всё равно, Платон? Такая. Не такая. Трахнул девочку? Отвёл душу? Доволен? — скривился Селиванов. — Ну и она не в обиде. Забудь!

Платон отвалился к спинке стула и потёр лицо.

— Не могу.

— В смысле? — подозрительно прищурился Гриша.

— В самом прямом. Зацепила она меня, пиздец. Сдыхаю по ней.

Селиванов молча взял бутылку. Горлышко стукнуло о бокал. Янтарная жидкость, булькая, наполнила его доверху.

— И?!

— Что «и-и-и»? — усмехнулся Прегер.

— Что делать будешь? — развёл руками Селиванов

— Ничего, — пожал плечами Прегер.

— В смысле будешь молча сдыхать и всё?

— Ну не век же оно будет болеть. Отпустит когда-нибудь.

— А если нет? У меня вот не отболело до сих пор. А прошло… — он мысленно пытался посчитать, но потом махнул рукой, — …много лет. Но не отболело.

Прегер болезненно скривился, давая понять, что всё, закроем тему.

Но Селиванов не сдался:

— Что-то я не пойму, Платон, — заставил он на себя посмотреть. — Неужели это только потому, что она взяла деньги? Ну а если бы не взяла? Не пришла? Что бы ты сделал?

— Не знаю, — пожал плечами Прегер. — Пригласил бы куда-нибудь. В ресторан. В кино. Хер его знает, куда обычно приглашают. У меня с этим всегда было сложно. Я никогда девочкам не нравился. Романтика — это не про меня.

— Да на хуй эту романтику, — в сердцах толкнул стакан Гриша. — Дело разве в ней. Ну поухаживал бы ты, конфетки-букетики, а потом всё равно затащил бы в койку. Ты, считай, сразу и затащил. И дальше что? Давай только честно, а?

— Честно? Да просто бы её никуда не отпустил. Я словно по живому её от себя отрывал, когда она утром уезжала. Как деревце, вросшее корнями в скалу. Такая она моя!

— А она?

Прегер уронил голову на руки.

— Словно ждала, что я её остановлю. Но, может, мне показалось.

Воцарившаяся тишина явно требовала или швырнуть стакан в стену, или тост.

Селиванов поднял стакан.

— Давай. Прегер, выпьем за женщин. И хер с ним, за продажных, — усмехнулся он.

— Нет, Гриня, давай за тех, которых мы выбираем. За наших. За тех, что мы зовём своими вопреки всему.

— Тогда не чокаясь, — горестно выдохнул Гриша. И осушил стакан до дна.

Потом встал. Что-то принёс в конверте. И посмотрел на Платона с укоризной.

— Да говори уже! — скривился Платон. Он знал этот взгляд. А за последние дни видел столько подобных конвертов, которые взрывались в руках как зловонные бомбы, что уже ничего хорошего и не ждал.

— Дурак ты, Прегер!

— Селиванов, не зарывайся! — покачал головой Платон.

— Ой, заткись, амиго! На! — бросил он перед ним конверт. — Если это для тебя так важно. Но я останусь при своём: дурак!

— И что это? — пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд, Платон отодвинул нечёткий снимок на вытянутой руке. На нем была девушка в бейсболке и капюшоне у стойки банка. Снимок с камеры видеонаблюдения. А следующий лист — копия документа на получение по векселю на предъявителя суммы миллион рублей некоей Кантимировой Светланой Игоревной. И данные паспорта.

Пьяненький мозг соображал туго. Но смысл этих бумажек Прегер понял.

— Деньги получила не Янка?

— Подруга её подставила. Той были нужны деньги. И она обналичила твой вексель.

— Ну-у-у, — скривился Прегер, — это ещё ничего не значит. Они могли и договориться.

— Вот именно, Платон. Это. Ничего. Не значит. Вот совершенно ничего. Я убил шесть человек. Шесть душ, Тоша, отправил в преисподнюю. А ты сидишь со мной пьёшь и не морщишься. И даже считаешь меня, наверное, неплохим человеком. А девчонка, всю жизнь жившая впроголодь, взяла деньги, которые ты ей сам предложил, и честно пришла отработать — какая, сука, трагедия! Да ты ханжа, Прегер! Нет, хуже, ты сраный лицемер! А знаешь, что она сделала в первую очередь, когда у неё в руках оказалась сумма, которой она в глаза никогда не видела?

— Удиви меня, — усмехнулся он.

— Отправила маме. У тебя есть мама, Прегер?

— Нет, Гриша. Она умерла.

— Сочувствую. А знаешь, зачем взяла деньги её подруга?

— Подозреваю, ты мне сейчас скажешь? — отхлебнул Платон виски.

И чувствовал, что вторая бутылка была лишней: перед глазами всё плыло, стены шатались, мысли растекались, но такая приятная лёгкость была на душе, что Прегер морщился, но пил.

— Заплатить за чёртова придурка, который взялся банчить дурь, а у него, идиота, всю партию спиздили. Жизнь, сука, она, Платон, такая, что приходится порой испачкаться. Так что допивай, — хлопнул его по плечу Селиванов. — А завтра с утра как протрезвеешь, позвони.

— Кому? — с сомнением спросил Прегер.

— Мне, Платон, мне. Я скажу тебе телефончик, и где она живёт.

— Думаешь сто̀ит? — Прегер допил и скривился. — Я всё же на двадцать лет её старше. Я ещё женат. Я… не красавец.

Селиванов скривился.

— Если её первый раз это не остановило, думаешь, остановит сейчас? Ты же сам сказал, что хотел одного, фоточек-хуёточек, а вышло-то совсем другое!

— Говори сейчас, — достал Прегер неверной рукой телефон.

— Завтра, — покачал у него перед носом пальцем Селиванов. — Когда проспишься. Если на трезвую голову не передумаешь, дам. Только просто с ней не будет, Платон. И если сомневаешься — лучше оставь всё как есть. Может, и правда, само пройдёт.

Прегер не помнил, как вернулся домой: они нажрались в хлам.

И о ком потом рассказывал ему Селиванов, не запомнил. Тот жевал про какую-то Светку, с которой у него всё тоже закрутилось странно, неожиданно, то вдруг перескакивал на Юлю, продолжал про Веру, заканчивал Ниной.

— Разобрался бы ты уже со своими бабами, Гриня, — покачал головой Прегер, уходя. — Погубят они тебя, эти беспорядочные половые связи.

Но зато Платон помнил, как дома достал ещё бутылку виски. Да так с ней в обнимку и уснул.

А ещё, что пьяный в стельку Селиванов предлагал заказать проституток в качестве лекарства от душевных недугов и послать всё подальше. Этот пионер-герой в любом состоянии мог. Прегер в себе был не настолько уверен, поэтому так и остался неёбаным…

Не сказать, чтобы на дне рождения Божены его удручал этот факт. Но без секса, любимой женщины и таблеток от головной боли, жизнь стремительно теряла краски.

Платон отставил недопитое шампанское и подумал, что к вечеру он уже достаточно протрезвел. Но только за то, чтобы снова вдохнуть запах Янкиных волос, отдал бы полцарства. И ещё полцарства — за то, чтобы к ней прикоснуться. А когда у него ничего больше не останется, никаких царств — он всё равно придёт к ней как есть, нищий, босой, упадёт на колени и будет умолять… О чём? Да не всё ли равно, если она будет его слушать.

Он так по ней скучал, что подумал придушит Селиванова собственными руками, если тот немедленно не выйдет на связь и не даст ему Янкин адрес.

Или Прегер всё же скатится в чёртову депрессию.

— Платон! — подошли поздороваться очередные гости.

Прегер терпеливо выдержал минут пять светской беседы, извинился и пошёл искать Боженку, чтобы вручить ей подарок и откланяться, когда увидел Яну.

Яну, Лейкина, Божену, Селиванова…

— Я задал вопрос, Гриш, — напомнил он. Селиванов проводил глазами Янку и всё ещё мялся. — Сын Зарецкого решил, что одной моей жены ему мало? Он решил охмурить и Янку?

— Вряд ли ему известны твоей души прекрасные порывы. Но, боюсь, всё с точностью наоборот, Платон, — тяжело вздохнул Селиванов. — Это ты его опередил…