Глава 38. Яна

— Что? — я покачнулась, глядя на Платона с ужасом.

— Мне очень жаль, — Прегер тяжело вздохнул. — Такова предварительная версия полиции Мальты. Несчастный случай. Неудачное стечение обстоятельств. Скорее всего Илья сорвался со стены и упал вниз на прибрежные камни. В тот день был сильный шторм. Тело унесло в море, его не нашли.

— Не нашли? — повторила я бесцветным голосом.

Бледный, как полотно, Прегер, протянул здоровую руку, чтобы меня обнять.

— Но они ведь ищут? — заглянула я ему в глаза, подхваченная его надёжной рукой. — Ещё ведь есть надежда, что он спасся?

— Конечно, — убедительно кивнул он. — Ещё есть. Конечно, есть, малыш… Там Гриша… Он обязательно его найдёт, и он…

В горле встал ком, голос Платона тоже сел, он не закончил фразу.

— Его ведь могли подобрать какие-нибудь моряки. Или течением принести на соседний остров. Или, как Одиссея, потерпевшего кораблекрушение… — Глаза защипало. Губы предательски задрожали. Я ткнулась в грудь Платона. — Его подберёт Калипсо, вылечит…

— … и будет держать в заточении, — прижал меня к себе Прегер. — Это же было как раз на Мальте? А потом он всё равно от неё сбежит. Обязательно.

— Ты тоже знаешь эту легенду? — закрыла я глаза, точно помня, что мне её рассказывал Илья.

— Чего я только не знаю, девочка моя, — погладил меня Прегер по голове. Но слёзы было уже не удержать ничем.

— Я знала, чувствовала, что ничем хорошим эта поездка не закончится, — рыдала я у Платона на груди. — Зачем я его отпустила? Почему не заставила остаться?

Прегер укачивал меня как маленькую.

— Ян, ты бы его не остановила. В этом нет твоей вины. Просто так случилось. И с этим ничего не поделаешь.

— Этого не может быть. Нет, — упрямо повторяла я. — Нет! НЕТ.

Нет.

То выкрикивала. То шептала. То выдыхала совсем беззвучно.

И снова рыдала, насквозь пропитывая рубашку Платона слезами.

— Господи, ну зачем? Ну не такой же ценой? Ну не так же?

— Ну, почему сейчас? Для чего? За что? — эхом повторял Прегер, как и я, изо всех сил цепляясь за призрачную надежду, лишь бы не услышать страшные слова: Ильи больше нет. Совсем. Нигде. И никогда уже не будет.

А я раньше не замечала, как одно событие может изменить даже ход времени.

Но с этого дня словно не стало понедельников и пятниц, праздников и будней.

Все дни стали на одно лицо — днями ожидания вестей.

Может, их было два. Может, семь. Они слились, скатались, слепились в единый клубок бесконечного ожидания, без рассветов и закатов, в один очень длинный серый пасмурный день.

День, когда я ходила за Платоном, боясь отпустить его руку. Потому что боялась и его больше никогда не увидеть. И его потерять.

Нет!

— Тебе надо поесть, — подвинул ко мне тарелку с бутербродами Платон.

Я помотала головой, кутаясь в плед и глядя в одну точку.

Он прижал меня к себе.

Ему было не легче, чем мне. Он тоже прочти не спал, ничего не ел, что бы я ему ни приносила. Не мог работать, ходил с красными глазами и раскачивал раненую руку в повязке, как младенца в колыбели.

И так же, как он меня, я ничем не могла его утешить.

Мы просто жались друг другу как два пингвина на льдине и сидели так, то ли поддерживая друг друга, то ли просто согревая.

Почему-то было невыносимо холодно. Холодно и пусто.

В квартире. В городе. В душе.

А от Селиванова не было вестей. Никаких. Ни плохих, ни хороших…

Но как бы мы ни переживали, как не могли даже шевелиться, в надежде, что всё это вот-вот закончится и всё снова будет хорошо, но… мне надо было на практику, Прегеру — работать. И хотели мы того или нет, пришлось вставать и идти.

А ещё у меня была задержка.

И я не знала, как сказать Платону, вдруг осознав, что я действительно могу быть беременна. Но это может быть не его ребёнок.

И не могла не сказать.

Так прошла ещё неделя. Наступили выходные.

— Наверное, надо съездить к его маме? — предложила я.

У меня в кармане лежал тест: я точно была беременна. И не понимала, что чувствую. Страх и панику? Радость и благодарность? Все чувства так притупились и смешались за эти дни, что я даже не пыталась понять.

Я понимала только одно — разговор не будет простым.

Платон кивнул:

— Надо, — и пошёл открывать дверь. Он позвал для консультации юриста и тот как раз приехал.

— Чтобы признать человека пропавшим, необходимо обратиться в суд с исковым заявлением и предоставить доказательства его отсутствия в течение года, — пояснил нам юрист.

— А если… — не договорил Платон, но его юрист, пожилой солидный дядечка в безликом чёрном костюме и голубом галстуке, словно только что со встречи глав государств, на которую одевались строго по протоколу, понял и так.

— В случае, когда человек пропал без вести при обстоятельствах, угрожавших жизни, его признают умершим, если нет сведений о нём в течение шести месяцев.

— Полгода, — выдохнула я. — А что потом?

— Надо провести панихиду? Сделать какое-то пустое захоронение? — продолжил мою мысль Платон.

— На усмотрение родственников. Тут единого решения нет, — так же сдержано и нейтрально ответил юрист. — Можно похоронить, попрощаться, почтить память. А можно ничего не делать. Зависит от того станет ли легче тем, кто остался. Надо ли это им. Тем, кто от нас уходит, боюсь, уже ничего не надо.

— У нас есть минимум полгода, а, может, целая жизнь, чтобы принять решение, — обнял меня Платон, когда юрист ушёл.

— Прости, но, кажется, до этого нам придётся принять ещё одно очень непростое решение. А мне сказать о том, чего ты не хочешь знать, — подняла я на него глаза.

— Есть столько вещей, о которых я ничего не хочу знать, — тяжело вздохнул Прегер. — Но я тебя слушаю.

— Я беременна. Но это, может быть, не твой ребёнок, — на одном дыхании выпалила я.

Платон замер, осмысливая мои слова.

— А, может быть, мой? — наконец произнёс он, но ни одной эмоции я не смогла прочитать по его непроницаемому лицу.

— Точно можно будет узнать в восемь недель. Берут кровь из вены и определяют отцовство. Но я пойму, если ты захочешь, чтобы я ушла сейчас. Я приму любое твоё решение, кроме одного, — хотела я гордо задрать подбородок, но не смогла — расплакалась. — Я не избавлюсь от него. Ни за что, — сделала я шаг назад, сморгнув слёзы.

Они застили глаза, текли по щекам, капали. А я смотрела сквозь них на Прегера и понимала, что не хочу без него. Что, конечно, я уйду и справлюсь с чем угодно, если придётся, но он… у меня в крови, в душе, в сердце, под кожей. Я не смогу без сердца, без души. А если уйду, оставлю их здесь, с ним.

Это были такие долгие секунды, когда он молчал.

— Дурочка, — наконец покачал головой. Подтянул меня к себе и обнял. — Это ребёнок Ильи?

Я кивнула. Или твой. И разрыдалась ещё сильнее.

Нет, мы не забыли про контрацепцию. Но с Ильёй было нечем. А с Прегером мы и не собирались ничем пользоваться, после его домика с причалом.

Да, мы чёртовы безответственные фаталисты! Но живём один раз.

— Тогда это совсем не то, чего я не хотел бы слышать, — горько усмехнулся Прегер. — Это как раз наоборот, то, что придаёт жизни смысл. Сейчас как никогда. И моей жизни — особенно.

— Почему? — подняла я к нему заплаканное лицо.

— Потому что мне только что принесли документы о разводе. И я… прости, что я ещё не купил кольцо… Но думаю сейчас самый подходящий момент, чтобы спросить… Яна Ольшанская, будешь моей женой?

Я онемела на пару секунд. Но потом меня словно прорвало.

— К чёрту кольцо! В горе и радости, в болезни и здравии, что бы ни случилось, я согласна быть твоей женой, Платон Прегер. Если тебе важно это слышать, клянусь, я буду лучшей женой, какой только смогу стать. Но прошу тебя, может, когда-нибудь потом мы поставим этот штамп, если тебя будет это тяготить. Но сейчас… Я нищая студентка, а ты дьявольски богат. Но я хочу замуж за тебя, а не за твоё богатство. И не хочу дойти до того, чтобы однажды нанять киллера или делить имущество. Я беременна и, может быть, не от тебя. Это нечестно: окольцевать тебя так. Не надо штампов, колец, церемоний и брачных контрактов. Я, Яна Ольшанская, беру тебя в мужья, Платон Прегер, потому что люблю. Всем сердцем, всей душой и прочими частями своего тела. Я клянусь, что всегда буду с тобой честна, что верность для меня не пустой звук. Потому что ты — всё, чего я хочу в этой жизни… И да будет так! Аминь! — взмахнула я руками.

— Я услышал тебя, Яна Ольшанская, — улыбнулся Прегер. — Но, боюсь, я буду настаивать. На свадьбе. Потому что ты будешь самой красивой в мире невестой, и ты заслуживаешь самую лучшую свадьбу, какую пожелаешь. На кольцах. Потому что хочу видеть на твоём пальце этот чёртов ободок, такой же как на своём. И на фамилии Прегер, которую я хочу слышать рядом с твоим именем. И рядом с именем нашего ребёнка. От кого бы ни был зачат — он твой, а значит, и мой. Для меня это сейчас как никогда важно. Всё это. Поверь.

— Платон! — выдохнула я, не зная, что сказать. — Но почему?

— Однажды я совершил очень большую ошибку, — вытирал он мои слёзы, что опять потекли. — Я хотел усыновить десятилетнего мальчишку, но вместо этого бросил его на произвол судьбы. Я не знаю, как объяснить тебе, что я сейчас чувствую, зная, что это, может быть, его ребёнок. Это… словно я могу всё исправить, когда стало слишком поздно. Я могу… нет, мы можем, — улыбнулся он сквозь слёзы, — вырастить его сына. Это… важнее всего, — он поднял лицо к потолку. Но слёзы всё равно текли. И я знала почему.

— Он погиб, да? Илья погиб? Платон, ты поэтому позвал юриста? Гриша… он тебе сказал, да? Господи, ты уже знал… — мой голос осёкся.

Платон посмотрел на меня. И кивнул.

— Его больше нет, Ян. Совсем. Нигде. Ильи больше нет.