Эпилог

Мы не знаем зачем принимаем те или иные решения.

Диктуют ли их нам свыше или это результат только нашей воли.

Приходят они к нам спонтанно или мы идём к ним осознанно.

Принесут они именно тот результат, которого мы ждём или сделают хуже…

Мы не знаем.

Но однажды открываем глаза и вдруг понимаем, что это было не зря.

— Скажите, что мальчик, — смотрел Платон на доктора, что, держала на моём животе холодный датчик аппарата УЗИ и загадочно улыбалась, глядя в монитор.

— У нас есть ножки, ручки, по пять пальчиков на каждой. Нам уже целых двадцать недель…

— Ладно, — выдохнул Прегер, — скажите, что девочка. Я согласен.

— Платон Андреевич, — улыбнулась врач. — Я говорю, что у вашего ребёнка всё отлично. Даже если он родится всего через две недели, с ним всё будет в порядке, мы его спасём, хотя малышу ещё целых двадцать недель расти. А вы: мальчик, девочка, — покачала она головой. Не осуждающе, нет, кокетничая. И пока Платон смотрел в монитор, словно и правда сам мог разобрать пол ребёнка, подмигнула мне. — Вы не первый отец за мою практику, что хочет сына, скажу вам честно. И не первый кому…

Я подняла скрещенные пальцы и прикусила губу.

Ну же!

— … повезло, — похлопала Прегера по плечу доктор. — Поздравляю! Мальчик. Никаких сомнений, — пощёлкала она по клавиатуре, отправила на принтер фотографию и подала Платону. — Мужик!

— Да, — выдохнул Прегер, согнув руку в локте, и встал, чтобы помочь мне. — Но вы не сомневайтесь, за девочкой мы тоже придём. А может, и не за одной, — обнял он меня, когда я встала, вдохнул запах волос. Крепко, любя, благодарно прижал к себе.

— Или ещё за парой мальчишек, — улыбнулась я, посмотрев на обручальное кольцо.

Он всё же настоял. И две недели назад мы поженились.

Красиво и торжественно. Белое с чёрным среди нарядной осенней листвы — мама до сих пор плакала каждый раз, когда смотрела наши свадебные фотографии. И каждый раз добавляла про подружку невесты: «Какая красивая девочка. Всё время забываю, как её зовут? Света?» Так что зря Кантимирова считала себя некрасивой, главное не красота, главное — подача. Она, кстати, наконец познакомилась с отличным парнем. И у них, кажется, всё серьёзно.

Тест на отцовство мы так и не сделали. Платон сказал, когда малыш родится, мы и так поймём… что он наш. И это единственное, что важно.

А Илью похоронили. В начале сентября. Гриша привёз его вещи и заключение Мальтийских властей — смерть в результате несчастного случая.

Мы думали будет просто скромная панихида в здании университета. Но попрощаться пришёл весь университет. Парни стояли, опустив головы. Девчонки все как одна рыдали. Преподаватели тёрли носы и глаза платочками. Я обещала себе не плакать, но тоже не смогла.

Возле большого портрета с траурным уголком на полированном закрытом гробе скромно лежал красный диплом. Руководство выдала его Илье Лейкину посмертно. Так что можно сказать, что диплом о рыцарских орденах, один из которых был Мальтийским, он всё же защитил.

Не плакала на прощании только женщина в инвалидной коляске. Помнится, Илья звал её мама. Она не смотрела на портрет — только на фото с сеткой трещин по стеклу, что держала в руках, поглаживая пальцами. С того дня, как ей сказали, что её сына больше нет, она не уронила ни слезинки, и, вздёрнув подбородок, ответила Прегеру: «Он жив. Ничего другого я не хочу знать». Но спасибо ей, что всё же приехала на церемонию.

Иногда мы заезжаем к ней в пансионат, но с ней теперь почти всё время Божена.

Божена Камински тоже была на прощание. И даже подошла к нам с Платоном.

— Прости, что не звоню, — обняла она Платона.

— Ничего, я понимаю, — кивнул он. — Ты как?

— Нормально, для девушки, чью мать посадили на десять лет за покушение на твоё убийство, — пожала она плечами. — Учусь здесь, на историческом, как Илья, — бросила она быстрый взгляд на портрет, опустила покрасневшие от слёз глаза, а потом посмотрела на меня. — Ты же знаешь, что он тебя любил? Он мне так много о тебе рассказывал.

— Мы просто дружили. Хотя совсем недолго он и называл меня своей девушкой. Думаю, если бы он вернулся, у вас бы что-нибудь получилось, — наверное, сказала я, чтобы её утешить, а, может, и правда так думала. Но это стоило сделать уже потому, что она улыбнулась.

— Я хочу поехать на Мальту.

— Божена, — покачал головой Прегер. — Не надо.

— Почему не надо, Платон? Что плохого в том, что я хочу увидеть место, где он погиб, прикоснуться к тем камням, положить цв… — она ткнулась лицом в руку с зажатым в ней мокрым платком и с трудом, но всё же сдержала слёзы. Я тоже…

Зачем я вспомнила об этом сейчас, выходя из клиники?

Потому что на парковке нас ждал Григорий. А Божена сказала такую странную фразу, обнимая меня на прощанье, вроде: они что-то скрывают про Илью. И прошептала мне на ухо: «Спроси у его помощника».

Но я не спросила.

Ни тогда, когда Гриша приехал с Мальты, словно вернулся с войны. Мрачный, обветренный солнцем, молчаливый.

Ни сейчас.

Особенно сейчас. Ведь он пришёл попрощаться.

— Всё же уезжаешь? — вздохнул Прегер.

— Да, амиго, — брякнул Селиванов ключами от машины, и, словно опомнившись, протянул мне журнал. — Очень занятный номер. Свеженький. Тебе понравится. Ну, долгие прощанья — лишние слёзы, — хлопнул Прегера по плечу и ушёл.

— А куда он? — спросила я Платона уже в машине, листая журнал какой-то авиакомпании, что, видимо, раздают в самолётах.

— Домой.

— Серьёзно? — подняла я глаза, перестав бездумно перелистывать страницы. — У Гриши есть дом?

— Дом он там, где любимая женщина. Та, что мы зовём своей, вопреки всему. В его случае одна и на всю жизнь. А любя, не отрекаются, — улыбнулся мне Прегер. — Но боюсь, просто ему не будет.

— А когда ему было просто, — пожала я плечами, поражённая в самое сердце, что Повелитель оргазмов однолюб и замерла, увидев на странице знакомый почерк.

Затаив дыхание, я подняла журнал к глазам:

«Не знаю, зачем я это пишу.

Но перелёт такой долгий, а тут только этот журнал и ручка…

Помнишь, Хвостик, ты сказала выбирать счастье. Я тогда подумал, знаешь, если бы у меня действительно был выбор, если бы кто-то вдруг предложил мне начать всё сначала и переписать жизнь с чистого листа… я бы начал.

Но в этой «первой» жизни изменил бы всего одну вещь. Когда ты предложила мне… ну ты помнишь своё неприличное предложение… я бы сказал: «Да».

Вот, собственно, и всё, что я хотел тебе написать.

Да, ещё, что всё ещё люблю тебя. И что любовь она… дольше жизни.

Твой (без прозвища)».

Я перевернула страницу.

Журнал был за октябрь…

Мы не знаем зачем принимаем те или иные решения.

Иногда нас к ним подталкивают и у нас не остаётся выбора.

Иногда делаем то, что никто не понимает, и только мы уверены, что это правильно.

Мы не знаем почему. Мы не знаем зачем…

Но чтобы не ошибиться, какие бы неприличные предложения ни делала судьба — принимаете!

Ведь жизнь продолжается…