Глава 7. Платон
— Рита! Детка, ты заснула? — усмехнулся Платон. — Во время секса?
Не открывая глаз, она кинула в него подушкой.
— Не видишь женщине хорошо. Не ломай кайф!
Он поднялся с ковра, на котором стоял на коленях между её ног. Сексом это, конечно, назвать было трудно, скорее отработкой долга. Но он честно, превозмогая брезгливость и отвращение, что теперь вызывали её отбеленные в салоне и отполированные чужим членом дырки, довёл её до оргазма. После него она и пребывала в лёгкой прострации, над которой Платон пошутил.
— Женщина, я пойду ещё поработаю.
— Нет, Тош, — захныкала она. — Я только разогрелась. Я хочу ещё. Нет!
— Да. Надо, — сказал он тоном, не терпящим возражений.
Ненасытная сука!
Коснулся её щеки:
— Спи!
— Ты подумал над моей просьбой? — сказала она якобы полусонно.
— Дать тебе миллион на раскрутку книги? — на всякий случай уточнил он. — Разве ты её уже дописала?
— Тош, — открыла она один глаз. — Она про Иисуса Христа, там без неожиданностей. Но маркетолог сказал начинать рекламную компанию заранее, чтобы читатели ждали выхода.
— Твои студенты и так её купят все до одного. Со страха, из лести, как учебник.
Она посмотрела укоризненно.
— Я же тебе сказала, что хочу снять красивый чувственный ролик? На пару минут, с талантливыми актёрами, хорошим режиссёром?
— Тогда тебе нужен миллион долларов, а не миллион рублей, — усмехнулся Платон. — Уверена, что твоя книга его окупит?
— Ты злой, — обиженно надулась она. — Но надо же с чего-то начинать.
— Начти с того, чтобы сдать готовую книгу редактору.
— Ну, То-о-ш, — захныкала она.
— Ладно, я ещё подумаю.
— Хорошо думай! Правильно! Люблю тебя, поросёночек, — она развернулась довольная, подтягивая к себе подушку.
— И я тебя, свинка моя, — улыбнулся Платон.
Натянутая улыбка медленно сползла с его лица, когда он отвернулся.
Зубы стиснулись сами.
Сколько же страданий ему доставлял этот её «поросёночек».
С детства круглоголовый, крепко сбитый, Платон знал, что не красавец. Не сказать, чтобы комплексовал, но и насмехаться над собой никому не позволял. И когда вырос до сих пор ощущал себя немного крупноватым. Это «поросёночек» он терпел только потому, что так называла его она.
Но теперь слово казалось ему издёвкой. Тонкой, но все же насмешкой над ним.
Сука!
Да, он подумал. Даже заказал для неё вексель.
Даже уже решил, как символично потратит этот её миллион.
И отдал соответствующие указания.
Вышло, конечно, спонтанно и со зла. Но уже как вышло…
— Зачем тебе эта девчонка, Платон? — хрустя пальцами, нервно мерил шагами кабинет Селиванов, пока не остановился у стола.
На столе перед Платоном лежала та самая мятая фотография.
В сердцах, в растрёпанных чувствах скомкав фото, Платон и не подумал, что не стоит раскидываться личным архивом, но потом сообразил, какую допустил оплошность. И Селиванов, что и был отправлен за снимком, имел возможность, во-первых, убедиться в репутации ресторана и в их лояльности к постоянным клиентам — грязный снимок он лично нашёл под грудой мусора, а не в кармане официантки: даже увольнять никого не пришлось. А во-вторых, первый и единственный после Прегера узнал, что у того ветвистые рога пятилетнего оленя. Не удивился: неприязнь у них с Ритой была взаимная. Но ходил по краю, если собирался это как-то прокомментировать.
— Ты же знаешь, что так это не работает? Глаз за глаз, зуб за зуб?
— Тебя это не касается, — предупреждающе понизил Платон голос.
— А я не о тебе, и не вот об этом, — кивнул он на снимок. — Я о себе и о девчонке. Ты решил показать, что ты хозяин, а я холуй? Так я и так знаю своё место. Хочешь наказать меня — накажи. Я понятия не имею за что, но хочешь — накажи. Она тут при чём?
— Ты же даже не знаешь о чём мы говорили, — усмехнулся Платон, откинулся к спинке кресла, соединил подушечки пальцев и рассматривал помощника с удивлением. Платон, конечно, заметил, что Селиванова интересовала девушка, но не думал, что настолько. — Так с чего вдруг бросился её защищать?
— С того, что давно тебя знаю. И видел, как ты был зол. И теперь знаю почему. Вряд ли ты предложил ей что-то хорошее.
— С чего ты решил, что я вообще ей что-то предложил?
— А бумага, что ты ей вручил, годовой абонемент на посещение зоопарка? И да, я видел, глупо отрицать. Весь проспект при желании мог это видеть, — упёрся Григорий руками в стол. — Платон, не трогай девчонку! Сними шлюху, выеби и успокойся!
— Ты за кого меня вообще принимаешь? — вырос из-за стола Прегер, как ледяной торос, готовый прихлопнуть зарвавшегося мальчику и размазать. — Ты что себе позволяешь?
Их взгляды скрестились как мечи, до летящих искр. Но Селиванов не уступил.
— Обычно — ничего. И хер с ней со шлюхой, сам разберёшься. Хочешь прилюдно выпороть меня — выпори. Хочешь уволить — уволь. Но я же не идиот, ты ткнул пальцем в девчонку потому, что она понравилась мне.
— А она тебе понравилась? Тебе? Понравилась? — заржал Прегер.
— Представь себе, — взмахнул Селиванов руками.
— Хочешь сказать, что положил на неё глаз и ходишь облизываешься?
— Я не трахаю всё, что движется, Платон. Да, иногда мне просто кто-то нравится, без желания затащить в койку. Она хорошая девочка, весёлая, искренняя, добрая. Славная. Одного этого мне достаточно, что не дать её в обиду.
— И всё? — хмыкнул Прегер, не поверив ни единому его слову.
— Нет, не всё. Она похожа… на мою сестру.
А вот это уже было близко к правде.
— На твою погибшую сестру, — упал обратно в кресло Прегер.
— Не обязательно говорить это вслух, — дёрнулся Селиванов.
— Знаешь, что я тебе отвечу, Гриша, — тяжело вздохнул Платон. — Не всё, что кажется хорошим, действительно таким является. А тот факт, что она похожа на человека, который тебе дорог, не делает её им. Люди, которым мы порой доверяем больше, чем себе — предают. Женщины, которых любим больше жизни — лгут. Жизнь — дерьмо.
— Очень познавательно, — скривился Селиванов.
Дерзости, ему, конечно, было не занимать. Но, может, потому Прегер его и любил. Потому и держал так близко, что Селиванов напоминал каким Платон мог бы стать, если бы мог себе это позволить. Горячим, резким, открытым, порывистым. Платон все свои страсти держал при себе и так тщательно скрывал, что казался застывшим ископаемым куском льда. Потому так горько было ему подозревать Селиванова, а подозревать приходилось всех и вся. А ещё горше будет с ним расстаться.
Но жизнь и правда дерьмо. А порой, как сегодня, дерьмовее некуда.
— Скажи мне прямо, в чём я провинился? — нагнулся к нему Григорий.
— Если ты сам не знаешь, мне нечего тебе сказать, — держал лицо Прегер.
— Я не знаю, Платон, — взмахнул тот руками. — Я вижу, чувствую, понимаю, что ты меня в чём-то подозреваешь, только не знаю, что натворил. Но что бы это ни было, это касается только меня и тебя, или тебя и твоей жены, девчонка точно ни при чём.
— А знаешь, — снова соединил подушечки пальцев Прегер. — Неважно, что я ей предложил. Но раз ты в неё так уверовал, что даже бросился защищать, поставив под удар и моё расположение, и свою работу, давай сделаем так: если она примет моё предложение, ты постараешься как-то смириться с тем, что бабы — вероломные продажные стервы, научишься с этим жить, а ещё молча соберёшь вещички и уйдёшь.
— А если — нет?
— Я признаю, что был неправ.
— И всё? — усмехнулся Селиванов.
— А чего ты ждёшь? Что я сделаю тебя партнёром компании, если какая-то ветреная малолетка забудет, что я дал ей на «подумать» два дня?
— Нет, конечно, нет, — усмехнулся Селиванов. — Но знаешь, что?.. Я никогда не забывал того, что ты для меня сделал. А ты сделал больше, чем кто-либо за всю мою дерьмовую жизнь. В чём бы ты меня ни подозревал — я тебя не предавал, Платон. Не предавал, но… пошёл ты на хуй Прегер! Я уйду сам, не надо искать повод от меня избавиться. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы ты оставил девчонку в покое? Счастливо оставаться!
Он вышел и хлопнул дверью…
Дурак!
Платон покачал головой, глядя в зеркало на своё испачканное зубной пастой лицо. Прополоскал рот. Сплюнул. И тяжело вздохнул.
Но тем хуже для него.
Тем хуже для него…
Он чистил зубы и боролся с искушением подрочить. Опять представить кого-нибудь, крепко обнимая член рукой. Да хоть и снова девчонку. Привычно поднявший голову, пока Платон ублажал жену, тот никак не хотел униматься. А вспомнив, как неплохо вышло в машине, просто хотел сбросить напряжение сложного дня, освободить, очистить голову.
Но в итоге разум всё же победил тело.
Платон сел за большой рабочий стол в кабинете.
Надел перчатки. И достал документы.
Весь день с обеда он носил с собой эту папку, как бомбу с часовым механизмом.
В папке лежал договор, и Платон старался даже не смотреть в его сторону. Но теперь достал.
Вынул из бумажного пакета файл с бумагами. Вытащил документы.
Хрусткие, пахнущие чернилами листы — как же он любил этот запах.
Запах будущего. Перемен. Перспектив. Денег.
Хотя, нет, деньги — уже давно не самоцель, а просто оборотные средства.
Но именно деньги и осталось вписать в договор — сумму, на которую они договорились с Гольдштейном. И поставить свои подписи.
Он достал из ящика стола фонарик. Включил и посветил на листы.
— Сукин сын! — выругался Платон вслух и ударился лбом в скрещенные руки. — Ихо де пута!
В ультрафиолетовом свете на бумаге светились отпечатки пальцев.
Так он и знал! Так и знал!
Наружный файл, в котором лежал договор, был обработанным специальным флуоресцентным составом. Невозможно его увидеть при обычном освещении, и невозможно не испачкаться, вынимая из него документы.
А на бумаге светились отпечатки, которых там не должно быть.
Только один человек держал в руках документы после того как начальник службы безопасности лично сунул их в этот файл — его помощник Григорий Селиванов.
— Ихо де пута! — бросил Платон фонарик, сорвал с рук перчатки, тоже бросил на стол.
Вот сучонок! А какой устроил спектакль! Прямо рыцарь в белых доспехах! Девчонку он кинулся защищать, как же! Почувствовал, что запахло жареным и сбежал, мудак?
Не в силах усидеть на месте, Платон встал.
И теперь нервно ходил по комнате, сжимая в кулаке запонку, что взял со стола.
Когда-то давно, двадцать с лишним лет назад, они с другом Толькой взяли в банке миллион рублей и основали на них компанию «Платан», незамысловато слепив название из первых букв своих имён. Ну и дерево, раз уж так сложилось, на эмблему присобачили.
Занималась компания поставкой игровых автоматов. И на волне популярности такого вида развлечений и казино, заём окупился за год.
Когда они заработали свой собственный первый миллион, полетели в Париж.
Там в магазине Картье за сумасшедшие деньги Платон купил себе перьевую ручку из ограниченной серии, которой пользовался до сих пор. Хотел что-нибудь к ней в пару, и ему предложили запонки. Палладиевая отделка, коричневая древесина, пусть дерева котибе, не платан, но символично же, решил он, и взял.
А потом… потом всё закрутилось мощно.
Через год они — сеть игровых клубов, через два — крупнейший оператор казино, через пять — самый известный бренд на российском игорном рынке. И вдруг… закон о регулировании азартных игр.
Они пытаются переобуваться на ходу, понимая, что это катастрофа, но ещё тыкаются туда-сюда, что-то решают, с кем-то договариваются. Частично, что удаётся, продают, но сферы влияния давно поделены, пробиться куда-то ещё почти невозможно.
И, когда кажется, что хуже уже некуда… теряют Тольку.
В самом худшем смысле — со свинцом в груди.
Похороны, слёзы, венки. Ад.
Уголовное дело, следствие, пресса. Преисподняя.
И… пустота.
В этой пустоте Прегер продаёт всё, что осталось. Отдаёт половину вдове. А на свою часть денег закупает аппараты для вендинга — совершенно непопулярные в стране, неизвестные, пугающие машины по продаже кофе и всякой ерунды, от которых как чёрт от ладана открещивался Толька, когда Платон его уговаривал.
Но у Прегера получилось…
Он положил потёртую запонку обратно на письменный стол. Вторую, как и половину души он потерял где-то, когда потерял единственного друга.
Эта одинокая запонка теперь всегда напоминала Платону о том, что ещё ничего не закончено, пока мы живы. Помогала собраться, взять себя в руки и двигаться дальше.
Неверная жена. Предательство человека, которому доверял как себе. Кто в жизни, не важно, достигнув тех вершин, что достиг Прегер, или нет, не сталкивался с подобным?
В конце концов, ему не привыкать. Уже после смерти Тольки он узнал, что тот за его спиной ввязался туда, куда Прегер умолял его не лезть. Предупреждал, что добром это не закончится… А Рита — вторая жена Платона. С первой, правда, он расстался мирно. Но вторую… Вторую — вырвет из груди. Без сердца. Слишком много чести для лживой суки — сердце он, пожалуй, оставит при себе. Ничего: зарубцуется, зарастёт. Переболит и отпустит. Жёны не дети. Но, может, и к лучшему, что детей у него нет.
Он тяжело вздохнул и вернулся за стол.
Разложил фотографии и долго всматривался в каждый снимок по отдельности.
Подмечая детали. Болезненно кривясь: ну что он в ней нашёл, этот… пацан! Лицо высокого мужчины специально было засвечено, но тело, руки — сильные, красивые. Молодые. Совсем мальчишеские. В его-то годы трахать возрастную бабу? Словно брошенное на раскалённую сковородку корчилось самолюбие: а что она в нём нашла? Почему Он? И кто — Он?
Платон аккуратно собрал снимки, замкнул в сейфе и набрал адвоката.
— Леонид Захарыч, простите, что поздно… Да, Прегер… Да, снова я… По тому же вопросу… Развод, развод… Хорошо, что тогда я вас послушался и подписал брачный контракт… Дурак, конечно, что не хотел оскорбить любимую женщину бумажками… Но рад, что вы настояли… Да, когда-то любимую, — тяжело вздохнул он. — Сейчас — никаких поблажек, ни рубля, ни квадратного метра… Да, пока это между нами… Когда?.. Завтра?.. Да, заеду. Доброй ночи!
Прости, дорогая, но твоему поросёночку не идут рога.
Посмотрев на спящую жену, Платон взял свою подушку и пошёл спать в гостиную на диван.