Глава 13. Сплав

В Чите уже явно было ощущение приближающейся весны. Каждый день прибывали все новые грузы и люди, которые готовились к сплаву. Абсолютно все приезжие, попав в город, как-то сразу забывали о жизни в европейской части России и с головой уходили в местные реалии.

Особенно шумно стало в ресторане за ужином. Приезжие постояльцы гостиницы собирались там не только подкрепиться после хлопотливого дня, но и чтобы поговорить о судьбе Приамурья. Со всех сторон слышались горячие споры и чьи-то патриотические монологи.

– Подумать только! Еще в семнадцатом веке по Амуру стояли десятки русских городов! Десятки, господа! И это не только легендарный город Албазин, про который все уже давно знают и который славится геройством!

– Да, кстати, в названиях местных местечек сохранились названия сел, которых здесь было великое множество.

– Какой враг мог внушить на самом высоком уровне, что Амур теряется в песках?! Такая огромная река, несущая в себе воды Шилки, Аргуни и прочих рек! Куда могло подеваться такое количество воды, как оно могло уйти в песок? Так думать было предательством, господа.

– Особенно непонятно, как могло ошибаться такое количество великих путешественников, которые констатировали невозможность зайти в устье или то, что Сахалин соединяется с материком перешейком! Лаперуз, Крузенштерн! Столько славных имен!

– Что уж говорить про Амур. Только русский мужик ничего не знал о теориях, что Амур речка хилая и теряется где-то, и потихоньку ходил туда, откуда заставили уйти его предков!

– А какие возможности имеет сейчас империя, получив такой выход на Тихий океан! Камчатка, Аляска, Сахалин перестанут страдать от своей оторванности от материковой России. Сколько возможностей открывается теперь для сотрудничества с восточными странами и Соединенными Штатами.

– Да-да! Нельзя забывать о спящем колоссе Китае! Абсолютно очевидно, что он станет значительным государством со временем. Упаси Всевышний, если англичане смогут где-то закрепиться рядом. Они со своей колониальной политикой сумеют поработить Китай. Слава богу, устье Амура теперь наше!

– Господа, высочайшее повеление его величества, покровительство проекту со стороны его высочества Константина, энергия губернатора Муравьева, не зря прозванного Муравьевым-Амурским, героизм и вера в свое дело команды Невельского сделали великое дело! И мы в самом начале славного пути цивилизации такого региона! Ура, господа!

– Интересно, почему китайцы и маньчжуры не предпринимали активных действий по заселению территорий?

– Это очень интересная история! Маньчжуры и китайцы совершенно разные народы, у них разные письменность, языки, культура.Исторический Китай вообще был очень далеко от Амура. И те, и другие – южные народы. Это для привычных нас здесь прекрасный климат, а для них слишком холодно. Маньчжуры не пошли на север, они пошли на юг, тогда произошло объединение двух народов. А на абсолютно свободные территории хлынули сибиряки, которым Приамурье показалось благодатным краем. Но когда Приамурье стало более-менее обживаться, там опять появились маньчжурские князьки с надеждой на наживу.

– А как же Нерчинский договор?

– Нерчинский договор оставлял часть земель неразграниченными, а потом откуда-то появились английские и французские карты, где никаких неразграниченных территорий нет. И мы бездумно перепечатывали их, не задумываясь, по чьему злому умыслу это случилось.

– Ай да адмирал Невельской, который и русло Амура разведал, и доказал его величеству историческую правду!

– О, да! Только тогда он был не адмиралом. И великая заслуга генерал-губернатора Муравьева Николая Николаевича в том, что оказал огромную поддержку пионеру сего дела Невельскому Геннадию Ивановичу. Гип-гип ура, господа! Гип-гип ура настоящим патриотам!

Практически все эти исторические перипетии Николай и Павел уже давно знали, но здесь, в Чите, в преддверии собственного сплава по могучей и уже точно русской реке все эти разговоры еще больше воодушевляли и оставляли жалеть, что главные события по поднятию русского флага в устье Амура произошли без них. Ах, какая жалость, что все самое интересное и героическое уже совершено!

***

С приходом весны становилось все понятнее, почему Читу считают песчаным городом. Песок был во всем, а когда поднимался ветер, то он скрипел на зубах, летел в глаза, был даже в постели. Но это говорило только о том, что скоро пойдет лед, а там начнется сплав.

Имеющееся пока время занимали охотой, а также закупали продукты на все время сплава. Не было никакой уверенности, что их кто-то в пути возьмет на продовольственное обеспечение, поэтому озаботились сами. Купили две палатки, много продуктов, удобную одежду для сплава и много боеприпаса для оружия. Сбросить с себя чопорный сюртук и жилет оказалось таким блаженством!

Заранее выехали на Шилкинский завод, чтобы разместиться там до прибытия основных участников сплава. Впрочем, мест для жилья найти уже не удалось, потому устроились в палатках прямо на берегу Шилки. Даже там было проблематично разместиться, потому что уже раскинулись целые таборы переселенцев. И в каждом из них был налаженный быт, устоявшийся за долгие месяцы пути.

Вдоль реки громоздились барки, плоты, лодки, небольшие доки. На берегу высились штабели запасенной древесины, с утра до поздней ночи стучали топоры, визжали пилы, ругались интенданты, выгружались грузы.

На первых порах многое было непонятно даже Федору, а для Николая и Павла все оказалось в новинку, даже внезапно возникшая необходимость самим готовить еду на костре. Эта проблема собственно и помогла быстро наладить знакомство с ближайшим табором переселенцев с Камы, семьями братьев Прохора и Антипа Хмелевых и семьей их сестры Анны и ее мужа Харитона Евсеевых.

Федор ушел выяснять, можно ли напроситься пассажирами к кому-нибудь на баржу, а Николай и Павел остались кашеварить. Им казалось, что нет ничего сложного в том, чтобы сварить кулеш с крупой. Они уже видели, как это делает Федор, но когда над котелком пополз явственных запах пригоревшей еды, оба растерялись. Самое большое, до чего додумались, – это снять котелок с костра.

Так и стояли два отпрыска состоятельных семей, в недоумении размышляя, что же делать, пока не услышали, как кто-то за их спиной прыскает. Тихое прысканье в кулачок обернулось заливистым смехом, когда братья обернулись. Около палатки стояла белокурая девочка лет десяти и потешалась над господами, спалившими свое добро. Заметив, что ее увидели, она еще раз хихикнула и удрала, высоко подбрасывая босые пятки. Практически сразу девочка вернулась в сопровождении молодой женщины, явно матери, судя по очевидному сходству.

Она посмотрела на обескураженных мужчин, повела носом над котелком с подгоревшим варевом и строго спросила:

– Спалили?

Пришлось ответить, что да, против очевидного сложно спорить.

– Где же ваш старший, господа хорошие? Тот, что постарше? Я его видела.

– Ушел проситься на баржу, чтобы взяли.

– А вы, значит, кашеварите?

Братья виновато развели руками, дескать, да, кашеварим, но как-то не очень дело ладится.

Женщина, захватив подолом сарафана крышку котелка, заглянула вовнутрь, выпустив запах изрядно пригоревшей крупы. Девочка снова затряслась от смеха.

– Да не смейся ты, Ульяшка, неси наш пустой малый котелок. Сама сейчас сготовишь господам, а я послежу, какая ты хозяйка.

Потом обратилась к братьям:

– Сами-то сможете почистить свой котелок? Песочком?

Оба брата дружно закивали головами.

– А припасы какие у вас есть?

Пока братья показывали имеющиеся запасы, прибежала с котелком Ульяшка.

– Ну, давай, дочка. Показывай, да рассказывай, как будешь готовить. Ты теперь хозяйка.

Обрадованная девочка вихрем носилась вокруг костра, гордая тем, что ей доверили такую задачу.

Женщина назвалась Любавой Хмелевой. Пока все сидели, глядя на то, как сноровисто Ульяна заправляет кулеш, Любава рассказала свою историю.

***

Хорошо жить на Каме, только тесно, простору нет, у братьев Хмелевых было еще три брата и две сестры, а у Харитона Евсеева, которых взял их сестру Анну в жены, и того больше. Да и сыновья у Хмелевых-Евсеевых подрастали, а им прямой путь был из родительского дома – да в солдаты.

Потому в переселенцы на далекий Амур они сразу записались, когда выяснили, какие выгоды это сулит. Выехали большим табором тремя семьями с детьми, скотиной и нажитым добром. В Перми из таких таборов составили целый караван.

И потянулся долгий путь на восток. Много чего случилось в дороге. Переселенцы народ не очень вольный, в дороге всяк над ними господин. Особенно хлебнули много, пока до Урала шли. Длинный обоз мешал движению, поэтому постоянно приходилось уступать место проезжающим в ту и в другую сторону. Тогда караван медленно уходил на обочину, а мимо ехали нетерпеливые господа, кое-кто мог огреть кнутом за промедление.

И холодно, и голодно порой было, но жизнь продолжалась. В пути даже рождались детки, но не все выживали. Умирали не только старики, которых молодежь вытащила искать новую долю, но и молодые, особенно дети. В пути сложно за ними уследить: то ягодку вредную съедят, то упадут куда, то в речке утопнут. Всякое было. Осенью, когда пошли дожди, начались болезни. Больные плохо выздоравливали, все чаще умирали. Переселенцы только чуть-чуть лучше, чем кандальники. И за теми, и за другими тянется вереница могил. До места дошло гораздо меньше людей, чем выходило из Перми.

Зимой идти не могли, уж слишком холодно было. Остановились в богатом селе. Конечно, не христарадничали, но набатрачились вдоволь. Зато зиму пережили более-менее в тепле. Многое переговорили мужики и бабы в дороге. Были и те, кто сильно жалел, что дернулись с обжитого места. Хмелевы-Евсеевы не жалели, просто уже очень хотели быстрее добраться до места.

До Забайкалья дошли за долгие два года. Сначала сильно расстраивались, когда видели непривычные степи, покрытые скудной растительностью, каменистые холмы, нечастые леса. Казалось, что здесь все так плохо. Родные-то дома вспоминались как райские места. Даже рассказы местных, что на Амуре все по-другому и очень все плодородно и богато, не воспринимались. Казалось, люди врут. Да и рассказчики сами были странные какие-то. Все больше похожие на азиатов, темнолицые, скуластые, назывались буряты.

Страшно было, казалось, что их обманули, счастья на новом месте не найдут, своих хозяйств никогда не увидят, а будут идти и идти куда-то на восток всю жизнь. Однако пришли.

На Шилкинском заводе им сказали рубить плоты, поскольку на баржах в основном сплавляли припасы для амурских поселенцев. Потому приехали, немного отдохнули с дороги, и сегодня мужики Прохор, Антип и Харитон отправились получать дозволение взять готовые бревна для плота.

Над костром шел аппетитный запах, когда вернулся Федор.

***

Нет худа без добра. Нечаянное знакомство выросло в некое товарищество. Троицу путешественников пригласили присоединиться к трем семьям на плот, который они собирались начинать назавтра.

Братья и Федор подумали и согласились. Это было интереснее и лучше, чем ждать, когда их пристроят куда-нибудь на суденышко. Даже за деньги такое обещали не скоро. Тем более, что питаться их тоже приглашали к общему костру, а это вообще очень удачно. Женщинам было все равно, на сколько человек готовить, а группа Федора освобождалась от докучливой обязанности.

Генерал Ястребов, его жена и сестра очень удивились бы, увидев Николая и Павла с топорами в руках. Они бы просто не поверили, что эти загорелые, крепкие парни – их мальчики. Даже письма с дальнего-дальнего востока их очень удивили:

Из письма Николая матери Марии Константиновне:

– Матушка, целую ручки. Я очень скучаю без вас, но если бы вы только знали, как вокруг много интересного! Мы уже на Шилкинском заводе, отсюда поплывем по Амуру. Как здесь замечательно, как много вокруг интересных людей! Даже не знаю, как рассказать. Наверно, только по возвращении смогу. Единственное, что плохо, это комары. Это такие насекомые, которые хотят высосать кровь у всего человечества, но мы не поддаемся и вечером выкуриваем их из палатки при помощи тлеющих гнилушек, а сейчас пойдем на ужин к соседям, переселенцам с Камы. Они замечательные. Такое у нас светское общество.

Из письма Николая отцу Григорию Павловичу:

– Батюшка, я научился многим плотницким делам, как его величество Петр Великий! Умею ловко тесать, делать закладные, научился вязать узлы правильные, чтобы плот не распался по дороге. Приобщаюсь к таким царским забавам. Это я так шучу про царские забавы. Вообще я рад, что баржа не скоро придет, и мы лучше будем сплавляться на плоту. Так веселее выйдет.

Из письма Павла матери Анне Павловне:

– Любезная маменька. Только о вас с сестрой я и скучаю в дороге. А в остальном скучать нам некогда, мы все время в делах, работаем на постройке плота, на котором будем сплавляться. Сначала у меня не очень хорошо получалось, но сейчас гораздо лучше. А у Кольки все сразу получилось. Мы с ним сможет сколотить артель плотников и ходить по городам и весям. Ох, не пугайся, маменька. Это я просто шутку пересказываю моего братца. За здоровьем я слежу. Береги себя, ненаглядная матушка.

Из письма Павла дяде Григорию Павловичу:

– Дорогой дядюшка. Рад сообщить, что у нас все хорошо. Думаю, что Авдеев и Николай уже вам все рассказали о наших трудовых буднях. Скучать нам некогда. Давеча я вспоминал университет. И так все далеко показалось, такими детьми мы были совсем недавно. Спасибо за науку, дядюшка, и за этот вояж на восток.

***

Семьи Хмелевых и Евсеевых очень понравились братьям. Познакомились еще в первый вечер, когда Ульяна варила для них кулеш по-камски.

Прохор и Антип Хмелевы были очень похожи. Оба среднего роста, кряжистые, светловолосые. Их жены Любава и Ксения тоже казались похожими: рослые, статные и тоже светловолосые. И дети у них были – светловолосая стайка. Семьи были по-настоящему едиными, и Павел и Николай так до конца совместного путешествия и не смогли запомнить, кто из детей чей. Все были общие.

Зато сестра Прохора и Антипа Анна была небольшого роста и темноволосая. И муж ее Харитон был невысокий и ярко выраженный брюнет. Дочка у них была пока одна, и ее темную головку всегда можно было отличить в белокурой компании двоюродных братьев и сестер.

На строительстве плотов работали весь световой день. Строили по-сибирски, как учил непрестанно бегающий по берегу артельщик Пимен. Он отвечал за то, чтобы плоты были качественно срублены, не развалились посреди реки и не тормозили движение всего каравана. Потому он носился от одного плота к другому и командовал:

– Руби, робяты, на совесть. Поверх кедра клади широкие плахи, чтобы удобственно было, и чтобы не заливало водицей. Я назавтра солдатиков приведу, они помогут. А то сроки задержим, никого по головке не погладят за такое непотребство. Тут кажный день движения всякая на реках, которые Амуру начало дают. Нельзя мешать грузам государственным, значить, все по времени надоть делать.

В конце мая крепкий и надежный плот был готов. На нем соорудили три навеса для каждой семьи и еще один маленький для мужчин, примостили очаг для приготовления пищи, полностью перенесли все вещи и сделали загоны для скота, который везли с собой. Ждали только несколько последних плотов, которые начали строить позже остальных. В начале июня все было готово. Ничего торжественного в отправлении каравана не было. Подождали, когда пройдут баржа и несколько барок, и первый плот аккуратно выплыл на середину Шилки. За ним потянулись остальные. На всех плотах шли опытные солдаты и казаки, которые должны были помочь с управлением.

Природа Шилкинских берегов казалась мрачной. Этому впечатлению способствовали тучи на небе, грозившие обрушиться на землю небесным водопадом. Мимо проплывали скалистые берега и темные хвойные леса. Угрюмо и неприветливо. Несмотря на то, что плыть на плоту гораздо проще, чем долгие версты идти пешком за телегой, настроение у семей не очень поднималось. Они упорно высматривали на неприветливых берегах хоть что-то, пригодное для жилья. Было скучно и боязно.

Солдат Макеев, который был приставлен к их плоту, доброжелательно гудел:

– А ничо. Ничо-о-о. Все будет, ждите, хозяева. По Амуру куда как лучше будет.

Компания Авдеева понимала переселенцев, им нужна была земля, которая даст возможность жить, сеять, собирать урожай, ходить на охоту, ловить рыбу. Главное – нужна плодородная земля.

Но авдеевцам, как они сами себя называли, главнее были впечатления, и они их получали. Впечатления были во всем: и в том, что один из белокурых детей Хмелевых умудрился упасть в воду и его пришлось вылавливать, и в том, что за время движения по Шилке трижды садились на мель, и в том, что таких дико-прекрасных скалистых пейзажей они еще не видели, и в том, что прямо с плота можно было пытаться рыбачить. Обычно делали это вместе с детишками, которые очень быстро привыкли к присутствию посторонних мужчин. Дяденьки оказались очень веселыми, не ругались и все рассказывали разные истории.

Рыба местная была не слишком глупой и ловилась пока редко, но сам факт умиротворял и радовал. А уж съесть пойманную своими руками рыбку было совсем в удовольствие. Чаще всего варили уху, и это оказалось настоящим блаженством. Момент, когда кашевар вытаскивал из костра тлеющую головню и окунал ее в ароматное варево, казался волшебным, потому что после совсем несъедобного полешка бульон становился особенно наваристым и душистым. Потом все с наслаждением хлебали ушицу, разламывая куски белого мяса.

Дней через десять выплыли на Амур. Сразу стало просторнее, но движение было гораздо интенсивнее. Потом стали встречаться уже распаханные участки земли. Тогда все собирались вместе и возбужденно принимались обсуждать, удобное ли место для жизни, что хорошего есть селянину здесь. Даже повеселели все.

Потом появилось новое развлечение. На правом берегу уже оказался Китай. Поэтому целыми днями смотрели по правую сторону и иногда замечали небольшие деревеньки со странными домишками. Внимательно рассматривали посадки вокруг них. С заметным удовлетворением решили, что земли, видать, плодородные.

Через некоторое время по обеим сторонам Амура вновь сплошной стеной встала тайга – глухая, грозная, непонятная. Иногда получалось увидеть на берегу зверя лесного, однажды заметили большого тигра. Сжималось сердце от тоски у селянина, зато у парней был непроходящий восторг. Если не нужно было работать баграми, они оба целыми днями сидели и рисовали в своих тетрадях с путевыми заметками. Дети постоянно находились рядом и оживленно обсуждали, похоже получается на картинках, или нет. Особо приглянувшиеся картинки пришлось раздарить ребятне, а те отнесли мамам, чтобы спрятали.

Почти сразу сформировался определенный вечерний ритуал. После ужина все рассаживались вокруг авдеевцев, а те по очереди рассказывали или сказки, или интересные истории, или читали стихи. Потом вместе пели песни. И над Амуром раздавались протяжные волжские песни. Привет от Волги-матушки Амуру-батюшке:

С других плотов вступали, перенимая эстафету:

У Николая и Павла появились новые задачи. Из всех детей Хмелевых-Евсеевых лишь самая старшая Ульяшка немного знала грамоту, потому что ходила учиться в воскресную школу. Да и она умела читать только по слогам и только печатные буквы. Остальные были неграмотными. Как-то само собой получилось, что каждый день с утра начинались занятия в мини-школе. Ничего глобального, естественно, не было. Учились чтению и счету, а когда кяхтинский купец, который шел вместе с караваном на своей барке, нашел в своих запасах бумагу, то Ульяшка и ее брат Никитка стали учиться письму.

Казаки, которые иногда менялись на плоту, рассказывали, как на других плотах завидуют Хмелевым-Евсеевым, что им повезло с такими пассажирами.

У Павла нашлась своя версия происходящему:

– Братец, мы с тобой точно с голоду никогда не умрем: можем работать с плотницкой артелью или уроки давать. На кусок хлеба заработаем.

– Паша, не думаю, что батюшка будет счастлив таким возможностям. Он с недоумением отнесся к твоим коммерческим планам с отцом Айнур, а уж тут в первую очередь Авдеева выпорет за то, что дозволил таким мыслям в наших головах поселиться.

– Николаша, ты меня пугаешь. Ты серьезен, как наш ректор, я тебя боюсь.

– Я тоже боюсь, Николай, – с самым серьезным видом вмешался Авдеев, – я еще ни разу вас не выпорол, а уже есть опасение, что выпорют меня. Нехорошо, братцы, дядьку подставлять.

– Да какой ты дядька, Ильич. Друг ты наш испытанный.

– Друг.

***

В Хабаровске, как с недавних пор стало называться поселение Хабаровка, караван плотов раздваивался. Часть из них отправлялась для размещения на Уссури, часть двинулась в сторону Мариинска. С Мариинскими плотами следовала баржа с семейными казаками, которые направлялись на нужный пост, паром со скотом на продажу селянам, передвижная торговая лавка купца из Кяхты и лодка с чиновниками, ответственными за размещение новоселов.

За Хабаровском Амур стал широким и полноводным до такой степени, что иногда было не видно берегов, или они казались пустынными, дикими, каменистыми, редко-редко лесистыми. Там, где русло немного сужалось, встречались заторы из плывущего по реке бурелома. Тогда все мужчины выстраивались по бортам и длинными шестами отталкивали огромные, крючковатые стволы.

Совсем изредка показывались небольшие поселения со странными хижинами. Сопровождавшие казаки говорили, что это селения гольдов. Еще реже встречались селения русских переселенцев. Их было видно по свежесрубленным избам. Народ на берегу работал, корчевал тайгу, разводил огороды, пас животных. Вид обустраивающихся селений немного успокаивал: люди жили, значит, все нормально.

Караван плотов с каждым днем становился все меньше и меньше, поскольку переселенцы потихоньку высаживались на берег. Их каждый раз дружно провожали, обнимали, желали счастья на новом месте, женщины, как водится, плакали. Расставались, как с родными.

***

Амур, до сего дня не показывавший норов, вдруг разбушевался. Подул сильный ветер и низкие, темные тучи разразились дождем. Весь караван изрядно качало, а плоты заливали темные, желто-коричневые амурские воды.

Бабы бросились спасать добро, чтобы его не унесло в воду, крича детям, чтобы не подходили к краям, а мужики схватились за шесты и направили плот к берегу. Казаки с лодки чиновника, которые были в этих местах уже не раз, размахивали руками и показывали, куда двигаться дальше. Оказалось, что они правили в небольшую протоку, укрытую тальником. Там было тише. Решили здесь устраиваться на ночь. Дальше плыть было опасно, пока Амур не успокоится.

В берег вбили колья, закрепили за них свои плавсредства и принялись располагаться на ночлег. Дрова для костров набрали прямо на берегу, там валялось много коряжин и стволов, явно нанесенных водой. На лес, подступавший почти к самой воде, смотрели с опаской. Он казался диким и неприступным. Было непонятно, как в нем ходить, ведь деревья и кустарник стояли сплошной стеной.

Сам берег не был приятным и песчаным, скорее каменистым. Из-за этого во всех возможных ложбинках лежали груды морской травы, нанесенной во время бури, кучи рыбьих костей и рыбьих останков. Все это отвратительно смердело, пугало и не вызывало желания задерживаться надолго.

Спокойно не было. Солдаты и казаки, сопровождавшие изрядно уменьшившийся караван, сказали, что в этих краях водятся неведомые жуткие тигры, поэтому на всю ночь установили дежурство.

Плот Хмелевых-Евсеевых и их попутчиков довольно сильно покачивало на волнах, но решили ночевать на нем. И тигров опасались, и располагаться на мокрой после дождя земле не хотели.

Всем не спалось. Возможно, это была последняя ночевка всем вместе. Назавтра Хмелевы-Евсеевы и еще несколько семей должны были остаться в молодом поселении Пермское, а авдеевцы собирались пересесть на баржу к казакам и уже с ними плыть до самого конца.

Какой-то зверь явно всю ночь ходил вокруг да около, но его отгоняли выстрелами. Стреляли не прицельно, просто так, чтобы напугать всех, в том числе тех, кто ходит тихо, очень тихо. Вот тут-то камские переселенцы немного приуныли. Стало страшно, что придется с неведомыми зверями дело иметь.

Казаки утешали:

– Ничо-о-о. Вы там не одне будете. Там все привыкши, да и наш брат там стоит, охрана есть. Не боись, братва.

Под утро нудно барабанивший дождь утих, ветер стал слабеть, но налетел сплошной стаей гнус, обрадовавшись появлению свежей крови. На всем караване жгли гнилушки, от дыма слезились глаза, но надоедливая прожорливая мошка умудрялась найти свою жертву. Утром все были покусанные, опухшие, невыспавшиеся и злые. Дети плакали, расчесывая себя до крови. Казаки гудели:

– Это да. Кусучая тварь. И комарье всякое беспредельничает. Обвыкнете. Сейчас по Амуру везде жара установится, в жару они не такие злыдни, а вот ввечеру, это да. Кусают заразы. Трухляшки-гнилушки палите, хари тряпьем обматывайте, да голяшом не ходите, все легче будет, а там и обвыкнете. Мы обвыкли.

Двинулись в дальнейший путь. Наверно из-за тяжелой ночи переселенцы не очень оценили, когда неожиданно выбрались на такой речной простор, когда не видно берегов. Свежий ветерок немного успокоил воспаленные лица, в волдырях и расчесах. Мужики сидели и обсуждали, что река куда шире, чем Кама в их родных местах:

– Сила-то какая! Воды сколь! Да живут ли здесь люди, кроме переселенцев?

– Живу-у-ут! Куда денутся. Коренных здесь много. Гольды живут, гиляки, они охотники хорошие. Чуть подальше, правда, потому как здесь Амур сильно разливается, нельзя жить. И-и-и! Кажный год здесь все размывает! Кажный раз ездишь и кажный раз как в первый раз – все по-другому! То островок образуется, где не было, то озеро получится, то вообще страсть какую наворотит. А что уж по берегам остается! Как Амур-батюшка захочет, так и натворит. Хозяин! Кто ему что сделает!

Переселенцы, даже притихшие дети, стояли на плотах и до боли в глазах вглядывались в те места, которые теперь должны стать для них родными. В основном глаза пока обращали внимание на горы, преимущественно заболоченный берег и полугнилой буреломный лес. Из чего строиться? Где плодородные, богатые земли, которые им обещали в начале пути? Здесь работы без края – корчевать и корчевать лес, расчищать берег. Ни пяди земли здесь не получится взять легко и просто.

У Николая и Павла было тоже несладко на душе, потому что уже прониклись чаяниями переселенцев и смотрели на окружение их глазами.

Чуть позже стало понятно: берег не совсем глухой. Кое-где стали попадаться следы деятельности человека, на маленьком лужке стояло несколько копен сена, увидели что-то напоминающее ульи, послышался запах костра. Где-то за огромными деревьями виднелись столбики дыма. Среди полной тишины в начале каравана раздался крик:

– Причаливай!

Значит, приехали. Закончился двухлетний путь камских переселенцев. Здесь новая родина.

***

Не сразу поняли, что лодка чиновника, а за ней и весь караван, повернула к берегу. Места оказались обитаемыми. На самом берегу увидели довольно много сооружений, похожих на сараи и навесы, а чуть вдали виднелось само поселение. Было ясно, что дома совсем недавно срублены, они казались беззащитно-розовыми на фоне яркой зелени разбитых вокруг них огородов.

К каравану бежали люди, они размахивали руками и громко приветственно кричали. Первым добежал высокий русый мужчина:

– Эге-гей, братцы! Неужто к нам? Да откуда же вы?

– С Камы, с Перми.

– Земляки, значить! Ото ж хорошо! Петро Иваныч, вы опять приехали? Сколько семей у нас оставляете?

– Пять семей, Питирим. Давай, показывай, куда выгружаться.

– Ого! Это мы сейчас. Мужики, слушай сюда!

К берегу подбежали остальные поселенцы. В шуме, неразберихе и командных выкриках началась выгрузка. Приезжие были в растерянности от того, что так буднично закончился путь, а молочных рек с кисельным берегами пока не видно. Сначала они бестолково сновали туда-сюда, только чуть позже появилась хозяйственная уверенность. Местные немного помогали, но больше ждали, когда откроется передвижная лавка купца и можно будет посмотреть, какую скотину везут на продажу.

Выгрузка имущества переселенцев заняла приличное время. Когда вещи перенесли, начали выгружать скотину, потом открылась передвижная лавка. Пока местные поселенцы закупали нужные товары, авдеевцы со своим скарбом переселились к казакам.

Поскольку дело было к вечеру, решили дальше не плыть, а остаться ночевать здесь, тем более, что у местных были вопросы к чиновнику Петру Ивановичу. Они долго ходили вокруг поселения и рассказывали о своих проблемах. Мужчины Шмелевы-Евсеевы ходили за ними, запоминая и вникая в местную ситуацию.

К небольшому стану, в котором распоряжались женщины, вернулись уже затемно. Ребятишки категорически отказались от приглашения переночевать у гостеприимных местных. Решили спать все вместе, а уж утром решать вопрос по жилью. Скорее всего, начинать придется с землянок, как делали все.

Мужики с обхода территории вернулись немного успокоенными: и лес строевой для изб нашелся, и в выворотах деревьев увидели, что слой плодородной земли достаточно велик. Работы по корчевке много, но уже какая-то определенность появилась. Руки есть – работа будет.

Все очень беспокоились, не заходит ли дикий зверь в поселение. Особенно страшно было ночевать под открытым небом. Новичков успокоили, что ночами жгут костры, и звери давно уже не заходят близко к людям.

Утром произошло нечто удивительное. Пора было уже отчаливать, но очень трогательно повели себя дети Хмелевых-Евсеевых. Они не хотели уходить с берега, а по очереди висели на шеях у Федора, Николая и Павла, рыдали и не хотели их отпускать.

Два барина Ястребов и Краснов не знали, что делать с тем чувством, когда точно знаешь: с этими крестьянскими семьями придется расстаться навсегда, но так не хочется этого. За столько времени на одном плоту, когда все были на виду друг у друга и все жили одной семьей, люди удивительным образом сплотились. Теперь что-то отрывалось от сердца, как бывает, когда расстаешься с родным человеком. Казалось, с потерей новых знакомцев уходит что-то очень хорошее и доброе.

Всплакнули даже женщины, а мужчины растерянно смотрели на ревущих домочадцев и не знали, что делать. Наконец, чиновник Петр Иванович из сопровождения скомандовал отплытие и авдеевцы, сами чуть не рыдая, забрались на баржу. Потом они долго стояли, махали оставшимся на берегу и прятали друг от друга покрасневшие глаза.

***

На барже, на которой ехали казаки с семьями, особых удобств для авдеевцев, кажется, не должно было быть. Они расположились на тех местах, где от Шилкинского завода ехали семьи, которые высадились на предыдущих постах. На барже их встретили очень радушно, и чуть позже они поняли, почему. Все оказалось просто. Их давно ждали, зная, что господа большие выдумщики и умеют организовать развлечения.

Авдеев и братья думали, что им теперь придется стирать и готовить на костре самим, но казачки решили иначе:

– Вы песни пойте, как на своем плоту пели, а уж бабью работу мы сами сполним. Детишкам больно скучно тут. Мож с вами им веселее будет. Картинки свои малюйте, да сказки сказывайте.

Так и поехали. Уже в первый вечер очень уютно сидели все вместе, слушали истории и оживленно разговаривали о родных местах и новых землях.

На следующий день произошла встреча с местным жителем. На берегу стоял старик в странных одеждах и приветственно махал рукой каравану. Казаки оживились:

– Да это Суокин. Эгей! Суокин! Знать, на охоту ходил старик.

Старика заметили и с лодки чиновника Петра Ивановича. Сильными движениями гребцы направили лодку к берегу, и вскоре Суокин уже о чем-то разговаривал с чиновником.

На ночевку опять пристали к берегу. Все разбрелись в разные стороны в поисках сухого топлива для костра, а когда вернулись, то увидели, что Суокин уже запалил огонек. Он встретил знакомых казаков радостными возгласами:

– Казаки чо ли! Твоя приехал! Здарова, здарова! Тут амба гуляй, боись давай.

– Охо, Суокин! Знаем, кого беречься тут надо. Тигру, амбу по-вашему, завсегда стережемся. Как живешь, старик?

– Хорошо жить! Сохатый бить, много мяса кушать. Твоя мяса надо?

– Надо, однако. Пушнину-то распродал?

– Шкурка забрал маньчжура Барак. Все забрал, мука давал, табак давал, рис давал, огненная вода тоже. Хорошо, мало обидел. Как русски лочи сюда пришел, Барак мало обманывай. Много-много боится.

– Ото же хорошо, что маньчжурцы-нехристи боятся обманывать, силу чувствуют русскую, – одобрительно хохотали казаки.

Даже сейчас, когда Иркана настигло возмездие, Федор болезненно воспринял информацию, что недалеко где-то ходят маньчжуры. Он недовольно поморщился, но совладал с собой и принялся расспрашивать об охоте. А братья расспрашивали впервые увиденного туземца о его жилище и семье. Суокин с удовольствием отвечал:

– Чо живу где? Балаган свой живу. Зверя стреляй, пушнина собирай, да продавай. Пушнина есть – Суокин есть мука, рис и соль. Пушнина нет – совсем плохо. Хорошо рыба есть. Только соль надо. Тогда хорошо. Баба варит соленая рыба зимой.

– Значит, жена у тебя есть?

– Как же! Есть, старая только. Сын есть.

Старик довольно рассмеялся, потом показал три коричневых кривых пальца:

– Сын есть три, совсем большой, хороший охотник все. Дочка есть два, замуж отдал.

Суокин ехал с караваном весь следующий день. Почти все это время братья сидели рядом с ним и упорно выспрашивали и записывали народные легенды, а также делали небольшой словарик из слов в своих тетрадях.

– Твоя знай Алан-мелекей?

– Нет, расскажи, Суокин.

– Однако вся земля и даже вся вода лежат на лягушке. Ее звай Алан-Мелекей. Она пока спит, так хорошо бывай. Когда плохо делай и Алан-Мелекей разбуди, тогда она сердитая будет. Такая уже было. Тогда люди все погибай, только одна старик сделал плот и остался живой. Нельзя грозный Алан-Мелекей сердитый делать.

Глядя на своих любимых дяденьку Колю и дяденьку Пашу, дети-казачата тоже сидели вокруг и слушали гольдские сказки о том, как поругались солнце и луна, как заяц лисицу перехитрил и как старик большую рыбу ловил.

Казаки одобрительно посмеивались, глядя на расположившихся на носу баржи странных господ, туземца Суокина и стайку разновозрастных ребятишек:

– Такие уважительные господа, как Геннадий Иванович Невельской. Тот тоже все выспрашивал, как на их языке будет разные слова. Не чураются баре простого народу. Свои, не балованные.

Старик высадился на берег к вечеру, рассказав, что идет в гости к одной дочери, вышедшей замуж в дальнее стойбище. А Павел писал письмо купцу Мустафину, за сколько тут можно купить пушнину, если делать это прямо в стойбище, какого размера бывают поселения гольдов и гиляков, какие у них потребности в привозном товаре.

Еще дней через десять на берегу как-то очень неожиданно показались убедительные свидетельства присутствия людей: раскорчеванные участки леса, засаженные поля, раскинутые рыбацкие сети. Приближался Николаевск. На барже все засуетились, готовясь к скорой выгрузке.