Глава 7. Дорога на Иркутск

Ехать было довольно скучно, потому что выезжали утром еще затемно, приезжали тоже ночью, весь день ехали по местности с однообразной растительностью. Природа, еще несколько дней назад радовавшая буйным разноцветьем, вдруг резко по крылась бурыми красками. Ветер разносил тучи пожухлых листьев, верхушки деревьев гнулись беспомощно и обреченно. Поздняя осень – тоскливая пора. Она не красит даже те ландшафты, которые в другое время отличаются изысканной дикой красотой.

Зима приближалась быстро и необратимо. Просто в одно прекрасное утро проснулись и увидели, что земля, еще вчера покрытая бурой травой, забелела снежным покрывалом. К великой радости, днем не стало теплее, потому снег не растаял, но его размело поднявшимся ветром. Оставалось только молиться, чтобы морозец сковал землю быстрее.

Ждали Иркутск, как избавление от унылой дороги. Как назло, на последней почтовой станции перед городом опять не оказалось лошадей. В здании самой станции было шумно, душно, дурно пахло кислой кожей, мокрой шерстью, вареными яйцами и немытыми телами. Визжали измученные дорогой дети и переругивались две дородные женщины.

Судя по всему, мест для ночевки не было. На печке уже кто-то спал, на скамьях и диванах уже лежали расстеленные вещи, кто-то уже укладывался, трое мужчин сидели за столом с самоваром и обсуждали дорожные новости о том, как опять активизировалась шайка Фильки Сурка. Станционный начальник доказывал наседавшим на него юнцам с погона ми гардемарин, что сегодня ждать нечего, лошадей точно не будет, и даже для тех, кто едет в отпуск, – тоже не будет.

Авдеев и его спутники потоптались у порога, переглянулись и вышли на улицу:

– Что, братцы, ищем вольных?

– Ищем, Ильич. Смерть как не хочется здесь ночевать.

Мелкие монетки, щедро обещанные дворовым людям за информацию о свободных лошадях в деревне, результата не дали. Девчонка, побежавшая на деревню за яйцами для приезжих, рассказала, что затор на станции образовался давно, и всех деревенских возчиков опять расхватали. Это надо идти по дворам и искать тех, кто обычно извозом не занимается, но лошадей имеет.

Делать нечего. Пошли по тем дворам, где в окнах светились огоньки. В двух дворах им вежливо отказали, дескать, лошадки ледащие, до Иркутска не доедут, а в одном дворе сказали, что лошадь потеряла подкову, ехать никак нельзя. Стало совсем темно.

Настроение сильно испортилось. Поэтому мужику, который подошел незаметно и немного этим напугал, обрадовались. Даже то, что он предлагал ехать в тарантасе, не сидя, а лежа, не очень остановило, а даже вдохновило. Тарантас с легким верхом казался самым удобным транспортом на фоне перспективы мучительного ожидания нормальных лошадей и кареты. Полог есть, значит, можно им защититься. Скорее всего, растрясет изрядно, зато вожделенный Иркутск будет приближаться.

По цене договорились быстро. Мужик был так любезен, что пригласил путешественников переночевать в его избе, а уж утром выезжать. Ночевать не хотелось, но другого выбора не было, а условия ночевки на станции не радовали совсем. Скорее всего, там пришлось бы спать на полу.

Из несомненных достоинств избы Игната было то, что жарко топили, на дрова явно не скупились. Неверный свет лучины, пламя из печи и свечка перед образами освещали небогатый быт. Хозяйка Игната оказалась на сносях, ходила медленно, вперевалку, говорила мало, и все больше со старухой, лежащей на печи. Даже слабое освещение не скрывало кислого выражения ее лица.

Сервис оказался минимальным: за стол не пригласили, ужин оказался только за дополнительную плату. Жевали вареную картошку из чугунка, заедали ароматной квашеной капустой, явно свежего квашения. На столе больше ничего не было, кроме крупной серой соли и хлеба. Судя по всему, разговаривать в этой избе не любили, поэтому ужинали почти в полной тишине, переговаривались только гости. Возникла мысль сходить на станцию и принести свои припасы, оставленные там, но сообща решили не ходить по темну.

Когда уже совсем собрались ложиться спать, в окошко кто-то громко постучал. Хозяин посветил в окно лучиной, удовлетворенно кивнул головой и вышел во двор, накинув тулуп. Он скоро вернулся с большим узлом, который передал жене, и проговорил:

– Ну что, господа хорошие. Раненько вставать нам, давайте ужо отдыхать. Боязно в снег попасть. Не выберусь на колесах-то, ежели повалит. Быстрее мне надо возвернуться.

Спать пришлось на узких скамьях, укрывшись своими тулупами. Немилосердно кусали блохи. Было непонятно, откуда они взялись на голых досках. Хотелось верить, что не с тулупов.

Хозяин оглушительно храпел, хозяйка вставала и подкладывала дрова в печь, старуха всю ночь шебуршилась на печи, а при каждом звуке со стороны гостей на скамьях что-то бурчала. Гости не могли не переговариваться, потому что уснуть не удавалось никому. От бессонницы и после скудного ужина захотелось есть.

Только стали немного забываться в тяжелом усталом сне, как закашлял и зашевелился хозяин. Тотчас с трудом поднялась хозяйка, что-то сказала мужу, оделась и вышла на улицу. Через некоторое время она вернулась с полным подойником и загремела чугунками у печи.

Стало понятно, пора вставать, несмотря на закрывающиеся после бессонной ночи глаза и непроглядный мрак в крохотных оконцах избы. Грела только надежда, что в тарантасе можно будет разлечься на перинах, укрыться одеялами и пологом и немного поспать.

Кормили вчерашней картошкой, свежим молоком и довольно черствым хлебом. Хозяин порекомендовал выпить отвар для бодрости и улучшения настроения. Отвар оказался горьковатым, поэтому и Федор, и Николай, и Павел его не допили, а тайно вылили в помойное ведро, когда хозяева разошлись по делам. Хозяйка захлопотала у печи, Игнат отправился запрягать, а путешественники пошли на станцию, где оставались их вещи. Было очень морозно. Ясный небосклон, на котором таинственно блистали звезды, предвещал, что мороз сохранится, и только узкий серпик месяца освещал путь почти в кромешной тьме. Только он, да лежавший кое-где в укромных местах белый снег помогали ориентироваться.

В здании почтовой станции творилось нечто невероятное. В смрадном помещении не было ни единого свободного места. На полу вповалку лежали те, кому довелось приехать позже счастливчиков, занявших лучшие места, – лавки, диваны и печку. В груде багажа с трудом отыскали свои вещи. Сонный начальник станции обреченно махнул рукой на вопрос, когда будут почтовые лошади.

Проснувшиеся обитатели почтовой станции с завистью спрашивали «едете»? Сразу забылись условия, в которых пришлось спать, когда гордо и снисходительно отвечали: «да».

Тарантас Игната, конечно, знавал лучшие времена, но подобие крытого верха в нем виднелось. Правда, вряд ли такое ветхое сооружение могло защитить от дождя или снега. Зато на дно плетеной корзины была изобильно навалена солома, да сама корзина оказалась изрядных размеров. Увидев удивленные и разочарованные лица своих седоков, Игнат забеспокоился:

– Господа хорошие, ить говорил вам, что тарантасик-то не новый и не господский!

До такой степени хотелось уже уехать, что капризничать не стали. Быстро покидали в корзину подготовленные перины и одеяла, привязали часть багажа на длинные дроги, часть надежно закрепили в тесной корзине и упрятали съестные припасы в перины. Потом завалились в тарантас, для тепла прижались друг к другу и набросали на себя все теплое, что только у них было. Игнат помог сверху накинуть полог и забрался на облучок.

Спать хотелось невероятно, уснули моментально, не обращая внимания на треск и поскрипывания.

Авдеева разбудило странное ощущение чего-то неправильного и непредвиденного. Только что тело чувствовало движение и то, как тарантас потряхивало на ухабах, было слышно характерное дребезжание, и вдруг наступил покой, который принес не приятное умиротворение, а сосущее предчувствие беды. Совсем рядом тихо разговаривали двое:

– Игнашка, не гундось, не гоношись. Вчерась же обо всем договорились. Потрясем гостей твоих пришлых – и все, свободен. Нет на тебе долга. Они спят крепким сном опосля зелья сонного, быстро дело сварганим. Мне энтот антиллегент сильно дорогу перешел.

Игнат что-то начал говорить, а Авдеев замер под пологом, потом легонько двинул локтем Павла, и услышал, как справа от него скрипнул зубами Николай. Он тоже уже не спал, а проснувшемуся Павлу пришлось немного зажать рот и тихонько на ухо объяснить ситуацию. Наваленные сверху одеяла и полог приглушали шепот, и тайный разговор возчик и разбойник не слышали. Сдержанно пообщались:

– Сколько их?

– Не знаю.

– Оружие есть?

– Нож-засапожник и револьвер.

– Револьвер у меня.

– У меня кастет и револьвер. Значит восемнадцать патронов.

– Если разбойник один, то прорвемся. С Игнашкой – подлецом сладим.

Разговор возчика и его собеседника тем временем продолжался:

– Что ты, как дите малое, титешное. Никто про тебя не прознает, а я по-свойски поговорю с энтим парей. Не боись. Они уже ничего никому не смогут сказать, я ужо сделаю как надо. Ты же зелье тайное дал? Спят, значит, хоть из пушки пали. Филя сейчас появится. Вон скачет с кралей своей.

Затаив дыхание, путешественники слушали, как подъехал небольшой отряд всадников. Судя по всему, разбойники не считали необходимым скрываться и разговаривали, хотя достаточно приглушенно и потому не всегда разборчиво. Несколько раз показалось, что слышен женский голос.

Тихонько переговаривались:

– Парни, оружие готовь.

– Мне вроде видно улицу. Светло. Людей рядом нет.

– Паша, у тебя ничего не видно?

– Сундук наш загораживает и облучок. Может, из-за них удастся выглянуть. Разбойники явно впереди тарантаса стоят.

– Игнашка, интересно, с ними, или рядом с лошадью?

– Его голос козлиный разбойнику отвечает. С ними он. Иуда.

– Что, выскакиваем и все вместе палим?

– Николаша, спокойно. Может, не выскакиваем, а выползаем?

– Я пробую выползти скрытно, меня тут за сундуком могут и не заметить.

– Коля, если что случится, только тогда вскакиваем и палим во все, что движется. Только наверняка, экономно, а то патроны в багаже. Сейчас чуть приподнимаем полог, даем возможность Паше незаметно двигаться под ним. Вот так, тихонько, синхронно.

Авдеев и Николай держали полог на весу, приподняв его на несколько сантиметров.

– Паша, давай.

– Пошел.

Из-за приподнятого полога повеяло холодом. Павел высунул голову, осторожно огляделся, насколько была возможность. Потом выполз наполовину, стараясь сгруппироваться за сундуком и облучком возчика. Легонько потянул за край перины, аккуратно раздвинул солому, на которой она лежала, и добрался до борта корзины тарантаса.

Старый тарантас был действительно тарантасом – ветхим, дребезжащим, щелястым. И это стало несомненным плюсом, потому как в одну из щелей Павел смог увидеть строящих неподалеку лошадей. Их было три. Значит, разбойников вместе с Игнатом не более четырех-пяти.

Авдеев выругался яростным шепотом, когда Павел чуть приподнялся, бросил взгляд вперед через сундук, извернулся и пружинисто выпрыгнул из корзины. Мягко прошелестели шаги мимо тарантаса. Судя по тому, что криков и паники не последовало, время он выбрал правильное, его никто не заметил.

– Что делать будем?

Авдеев еще раз выругался, но ответить не успел. Где-то из лесу, недалеко за тарантасом, раздался задорный свист и выстрел. Судя по крикам, кого-то из разбойников ранило. Послышались мужские голоса и женский визг. Значит, не послышалось, женщина там была.

Федор и Николай разом вскочили со своих мест.

– Коля, стреляем экономно!

В нескольких метрах перед лошадью, запряженной в тарантас, метались люди. Они выхватывали на бегу оружие и стреляли судорожно, почти не целясь. Пока Николай и Федор, стрелявшие из-за укрытия, были недосягаемы. Где-то справа за деревьями Павел наводил панику среди разбойников свистом и издевательскими выкриками.

Один из разбойников явно был начальником, и как раз он был ранен первым выстрелом Павла. Прихрамывая, он ковылял к лошади и изредка стрелял. Второй мужчина тащил за собой истошно кричавшую девушку. Она в истерике хваталась за него и непроизвольно не давала тому стрелять. Игнат судорожно метался взад-вперед, почему-то прикрывая сверху голову. Только один мужчина спрятался за дерево и поливал градом выстрелов внезапно взбунтовавшуюся жертву. Но это длилось недолго, видимо, закончились патроны.

И тут снова раздался озорной свист, мимо тарантаса с радостным «Ура-а-а!» летел, чуть прихрамывая, счастливый Павел. Авдеев не успел схватить Николая, который тоже вывалился из корзины и помчался вперед с криком «Ах вы, тати ночные, с кем связались»! Они оба почему-то даже не стреляли, воспринимая ситуацию как игру. Эта игра только что была непонятной, а сейчас стала просто веселой.

Третий разбойник прекратил стрелять и короткими перебежками помчался к своему коню. Он явно решил не связываться с отчаянными господами, которые казались такой легкой добычей.

Раненый разбойник с трудом взгромоздился в седло и помчался прочь, даже не оглядываясь на своих подельников. Второй мужчина перебросил через седло визжащую женщину, явно не рассчитывая, что она в состоянии сама сидеть и управлять конем. Сам вскочил на своего коня, подхватил повод лошади женщины и, наконец, смог стрелять, поскольку освободились руки.

– Назад, мальчишки, назад! Выпорю неслухов! – грязно ругаясь, за братьями помчался Авдеев. Он с ужасом думал, что с седла второй разбойник расстреляет парней, поэтому резко затормозил, тщательно прицелился и выстрелил. Судя по движению мужчины и по тому, что он выронил оружие, Федор попал в правую руку.

В общем шуме и гаме, в топоте сорвавшихся с места лошадей слух Федора едва уловил скрип разворачивающегося тарантаса. Когда Авдеев, взмокший от ужаса потерять своих подопечных, все же догнал их и дал на ходу по затрещине, тарантас, в котором сидел весь белый Игнат и нахлестывал лошадь, был уже далеко.

Очень далеко, вместе с теплыми вещами, дополнительным оружием и продуктами.

***

Павел не зря прихрамывал. Он все же поймал шальную пулю, она прошла по касательной, и в кураже битвы парень не сразу ее почувствовал.

Когда удалось разжечь костер и снять теплые штаны и пимы с белого от боли Павла, оказалось, что крови натекло уже изрядно. От души матерясь, Федор оторвал от своей нижней рубахи лоскут и перевязал рану.

– Куда лез, мать твою? Что за надобность была уракать и бежать на разбойника, у которого оружие? Это вам не игрушки! Оружием убивают. Мальчишка безмозглый! Это я еще тебя не выпорол за прыжок из тарантаса. Зачем? Мать твою! Тебя на разведку послали, чтобы ты разведал ситуацию и доложил. Там бы придумали план, как действовать! А ты решил подвиги совершать. Пацан несмышленый!

– Федор Ильич, так я же все видел. Они не смотрели в нашу сторону!

– Ну и что? А вдруг смотрели бы? В бою дисциплина должна быть, а не оголтелое мальчишество и героизм. Коля, мать твою, а ты куда за братом помчался? У тебя хорошая позиция была стрелять, а ты грудь богатырскую под выстрелы выставил! За что мне такое наказание? Думал, они только бабники, а эти неслухи, оказывается, думают, что до сих пор с мамками-няньками в игрушки играют. Поймите! Разбойники все ставят на кон, когда на разбойную дорогу выходят! У них другого выхода нет, только до смерти биться!

Это сейчас хорошо вышло. Они не заметили, как Паша сиганул из тарантаса, и решили, что из леса стреляет кто-то другой, кто на выручку к нам пришел. Если бы они сразу поняли, что это мы проснулись, поскольку не выпили их зелье, то битва другая была бы. Прикончили бы нас, пацаны героические. Прикончили! И никто бы не узнал, где вы путь свой жизненный закончили. Никакой генерал Ястребов не нашел бы ходов-выходов, потому как – Сибирь! А она бескрайняя!

– Федор Ильич, давай ты нас потом поругаешь, даже выпорешь. Сейчас уж очень смурно на душе. Давайте решать, что делать. Паше нужна помощь лекарская.

Но Авдеева было уже не оставить:

– Ушли все от тарантаса, лишились багажа и боеприпасов. А ну как сейчас волки нагрянут? Что делать собираетесь? Сколько патронов осталось?

Потом, с трудом успокаиваясь, добавил:

– Не знаю я пока, что делать, Коля. Не знаю, спали же все. Непонятно, где мы находимся, к чему ближе, то ли к станции почтовой, то ли к Иркутску. Даже если бы знали, то с раненым Пашей мы далеко не уйдем. Остается ждать, когда кто-то проедет, кого можно расспросить. Боюсь, со стороны станции сейчас битком поедут экипажи, ведь столько времени лошадей не было. Даже Пашу не знаю, как отправить в Иркутск, чтобы помощь оказали. Так что, ждем. Ждем, когда кто-то поедет. Я бы вообще на станцию вернулся и Игнашку прижучил. Мало того, что с разбойниками знается, так еще бросил своих седоков в сложный момент.

– И сонным зельем поил, каналья.

– Да, и сонным зельем поил, значит, сообщник преступников. Хорошо, что еще не полностью выпили эту отраву. Это же заранее планировалось преступление! Только вот зачем мы им? Может, перепутали с кем?

Павел подал свой голос:

– Мы им нужны были, мы. Коля, я хорошо рассмотрел девицу. И кто стрелял из-за дерева, тот тоже знаком мне. Тебе тоже знаком.

– Не понимаю.

– Девицу эту ты провожать ходил в темный переулок в Томске. А стрелок – это тот, кого ты на землю уложил боксом своим. Васька, кажется. Девица, видимо, Анфиска.

– Как они успели доехать сюда?

– А мы сколько времени проторчали в Томске, пока ждали, чтобы твоя голова садовая зажила?

– Думаешь, потому хватило им времени? Васька-то тоже раненый был, хотя может быть. Но та ночная фея так сладко разговаривала тогда, в переулке, а сейчас эта девица так истошно орала, как ведьма какая. Может, не она?

– Она, Николаша. Любая девица орать не своим голосом будет, когда под пулями окажется. И Ваську этого я тоже хорошо рассмотрел, когда он на земле валялся.

– Эх, женщины, коварство вам имя! – Николай сокрушенно помотал головой.

– Уж скорее бы вы перестали на первую же женскую сладость лететь! Успокаивайтесь, целее будете. Все, Коля, разговоры о бабах, то есть, женщинах, отменяются. Я вижу, что ты хочешь все равно возразить. Не надо. Умнейте, парни, взрослейте.

– О чем, Ильич, тогда говорить, если о женщинах нельзя? Вот еще есть хочется. О еде разрешаешь говорить? – Николай погладил себя по животу.

– Эх, – вздохнул Федор, – есть хочется. Это так. Картошка холодная Игнашкина не сильно порадовала.

Подбросив в костер веток, спросил:

– Паша, ты как?

– Больно. И холодно.

Было видно, что парню действительно плохо.

– Холодно – это плохо. Коля, тащи дрова, нечего стоять и мечтать о бабах.

– То есть, женщинах?

– То есть, женщинах. Марш, остроумец, за дровами. Брату холодно. Давай-давай. Ох, выпорю я вас в Иркутске. И генералу напишу, за что. Он еще потом от себя добавит, когда вернемся.

***

Первая карета, ехавшая со стороны Иркутска, даже не остановилась, хотя Авдеев и Николай размахивали руками и просили остановиться. Возчик, выпучив от страха глаза, только нахлестывал лошадей, стремясь поскорее уехать от подозрительных мужчин у костра.

Вторая карета тоже проскочила мимо, из нее даже погрозили ружьем, когда Николай ринулся наперерез и хотел схватить лошадь под уздцы. Авдеев едва остановил его. Николай рассердился, но Федор резко ответил, что ему хватит одного раненого подопечного.

Павлу становилось хуже, его начало трясти, несмотря на жарко горевший костер. Со стороны почтовой станции ни одного экипажа так и не было.

Зато третья карета, следовавшая со стороны Иркутска в сопровождении трех всадников в полицейской форме, остановилась. Из нее выглянул грузный господин, а затем с револьвером в руках выпрыгнул молодцеватый мужчина в расстегнутом тулупе, под которым виднелась официальная форма полиции. Это была удача.

– Судебный следователь Воронов, господа. Что случилось? Почему, как варнаки какие, костры жжете на дороге?

Надо отдать ему должное, Воронов понял все быстро, решение тоже принял быстро. Пока Николай и один из полицейских заносили Павла в карету, нагретую жаровней, он записал со слов Авдеева всю историю и пообещал на станции разобраться с Игнатом и его дружками. Грузный господин, который с ним ехал, оказался батюшкой, бывшим военным, поэтому огнестрельные раны обрабатывать умел.

Нежданным оголодавшим пострадавшим выдали по паре пышных шанежек из личных запасов и по маленькой чарочке. Для сугреву, как выразился Воронов.

Еще не успели закончить оформлять бумаги, как со стороны почтовой станции показался первый экипаж. Не остановиться, когда тебя останавливает полицейский чин, никто не рисковал. В экипаже оказались два чиновника, которые ехали в Читу через Иркутск. Именно они позавидовали сегодня утром, что Авдеев и компания уезжают. Сейчас мужчины недовольно кривились, что их притесняют, но с государевым человеком Вороновым шутки плохи. Пришлось чиновникам потесниться, но больше двоих к ним в карету подсадить не получилось бы никак.

Активный Воронов распорядился в карету к купцам посадить Павла и Николая, чтобы они отвезли их до Иркутска до больницы, а Авдеев сел в экипаж к полицейскому чину. Как Воронов высказался, азартно растирая озябшие руки:

– Ну, батюшка Никодим, ты переживал, что скучно будет ехать. Вот! Развлечение само нашлось! А ты, Федя, авось сам по шее надаешь своему Игнашке за его плутни, а я подсоблю. Повеселимся. Может, толк какой выйдет, а то замучили эти разбойники по дороге. То одна история выходит, то другая. Потрясу этого Игнашку, почему с разбойниками знается, да как их найти.

Авдеев очень не хотел разлучаться, но другого выбора не было. Еще меньше он бы хотел, чтобы на почтовую станцию разбираться с Игнашкой отправился Николай. Эта отчаянная голова могла натворить дел.

По совету Воронова договорились, в какую больницу Николаю лучше везти Павла, в какой гостинице следует остановиться, и разъехались в разные стороны.

***

Следователь Воронов и батюшка Никодим ехали по общим служебным делам. В деревне недавно умер батюшка и до епархии дошли слухи, что он не своей смертью умер. В епархии засуетились, обратились в полицейское ведомство, и потому собрались в путь судебный следователь и новый батюшка. Вместе дорога веселее. Ехали, вели беседы жизненные, угощались наливочкой, а заодно совершили богоугодное дело, спасли невинно пострадавших.

Когда въезжали в деревню при почтовой станции, изрядно веселый батюшка твердо заявил, что скверну будет изгонять уже начиная с сегодняшнего дня, и начнет именно с супостата Игнашки.

Федор в избе Игната был только ночью, поэтому с трудом сориентировался в хитросплетении деревенских улочек. Однако выяснилось, что можно было и не пытаться ничего вспоминать: знакомый тарантас стоял возле распахнутых ворот.

Страдальчески сморщившийся Игнат стоял недалеко от баньки, от которой слышались громкие женские вопли:

– Ой, поможи-и-ите! Ох, спасу нет! Помру сейча-а-ас! Маманя! Игнатка!

Какая-то баба, пробегая мимо Игната, замахнулась на него:

– Иди, иди отсель. Неча бабьи дела слухать.

Он испуганно проговорил:

– Так зовет же.

– Все зовут. Бабья доля такая. Иди отсель. Вон, тарантас свой заводи на двор, да коня ужо распряги.

Потом услышала новый вопль из бани, всплеснула руками и помчалась на крик.

Игнат растерянно повернулся к воротам и увидел, что к нему идут три человека. Он не увидел ни полицейского чина, ни креста под распахнутым тулупом священника. Зато увидел Авдеева, сразу узнал и рухнул на землю, как подкошенный:

­– Не гневись, добрый человек! Спужался я! Грех теперь на мне. И баба разродиться теперь не может! Прости, помилуй!

Весь злой запал, который хранил в себе Авдеев, вмиг сник, когда он увидел жалкую фигуру мужика, валяющегося на грязном снегу. Кулак, сильно чесавшийся с той минуты, когда въехали в деревню, вдруг разжался, а вместо гневной тирады, получилась назидательная речь.

– Ты того, мужик, держись, конечно. Только ты неправ был, и парня моего подранили. Как ты мог бросить нас? Мы доверились тебе, а ты разбойникам седоков отдал.

Игнашка, не поднимаясь с земли, тоненько выл:

– Прости, человече! Прости. Грех мой прости-и-и!

Воронов сначала не вмешивался, потом увидел растерянные глаза Авдеева и решительно произнес:

– Федя, ты иди, забирай свое добро с тарантаса, а мы уж с отцом Никодимом потолкуем с пособником разбойников. Батюшка страсть как любит на путь истинный наставлять, а я подсоблю ему. Про Фильку Сурка поговорим с рабом божьим Игнатом, про обманутых седоков тоже, в Иркутск его свезем, в каталажке посидит. У него сейчас очень интересная жизнь намечается.

А ты на станцию иди, я тебя потом там найду. Что-то на тебе лица нет, дружок. Ты не уезжай, нужен еще будешь мне.

Игнашка зарычал, перекрывая женские вопли из бани:

– А-а-а!

***

Заметно хмурый Авдеев в Иркутск приехал через два дня. Казалось, что он прятал глаза.

Павел полулежал на диванчике в номере гостиницы, в которой договорились встретиться. Он чувствовал себя неплохо, но пока не ходил.

Николай весело рассказывал, как они ехали с чиновниками, те сначала носы воротили из-за того, что их притеснили, зато ближе к Иркутску не хотели расставаться.

Павел тихонько добавил:

– Так Николаша рассказал все анекдоты, которые знал, и еще кучу напридумал, лишь бы тоску заглушить, что так вышло, да чтобы хозяева кареты не серчали на нас.

Николай, которого прервали на полуслове, немного неловко закончил:

– Да уж, веселое путешествие у нас случилось. Ты уж сильно не гневайся, Ильич. Намучился ты с нами. Прости балбесов малолетних. И впрямь по краешку прошли, сейчас уже ясно это понимаем.

– Да ладно уж. Я тоже хорош, братцы. Не смог сам наказать Игнашку.

– Это как?

– Мы приехали в деревню, а там его баба рожает, да так мучается. Видать, что-то не получается по женской части. Игнашка такой несчастный да потерянный был. Не смог я его наказать. У меня ведь у самого… Эх. В общем, понимаю, каково ему там было.

Воронов, правда, взял все в свои руки, у него же проблема, что по тракту безобразничают. Я просил, чтобы не очень наказывал. Прости, Паша, не отомстил я за рану твою. Слаб оказался, сам себя не узнаю, старею что ли. Раньше и за меньшую провинность… ну ладно, что уж.

Немного помолчали, потом Павел весело проговорил:

– Нормально все получилось. Все, как хотели, не скучно едем. А мы, Федор Ильич, почту получили, писем много, для тебя там тоже есть. Давайте ответы писать. Счастливые только ответы, не надо родичей пугать.

***

Из письма Николая матери Марии Константиновне:

– Матушка, целую ручки. Ты даже представить себе не можешь, как я тебя люблю. Чем дальше от Питера отъезжаю, тем больше понимаю, что никого дороже у меня нет, чем моя семья. Я много узнал этой дорогой. Думаю, что в моей жизни это амурское приключение будет главным событием. Береги себя, родная. Передавай приветы сестре, я ей обязательно буду писать. Обещаю, что никогда не буду огорчать тебя. Твой сынок-шалопай очень ждет встречи.

Из письма Николая отцу Григорию Павловичу:

– Батюшка, я стал лучше понимать, как много неприятностей я тебе приносил. Прости меня за то, и благодарю, что отправил в это путешествие. Я многому в нем научился. Оказывается, жизнь – это не просто развлечения и приятности. У жизни много обличий. И сейчас я еду по бескрайней России, не всегда сыт, иногда мерзну, забыл, что такое фрак, зато узнал, как тепло в пимах и тулупе. И как хорошо жить, и как хорошо знать, что у тебя есть любящая семья.

PS. Батюшка, ты только не говори матушке о том, что я не всегда сыт, и мерзну иногда. Не волнуй ее. Это я только для тебя написал. Ты же старый солдат и меня поймешь, что в дороге разное случается. Наверно, твой сын взрослеет.

Из письма Павла матери Анне Павловне:

– Матушка моя любимая. Как я хочу обнять тебя и прижать к груди! Ты всегда была и будешь главной женщиной в моей жизни! Нет ничего лучше, чем жить в кругу дорогих людей. Чем дальше я от дома, тем больше я это понимаю. Не волнуйся за меня никогда. Я очень осторожен, всегда слушаю своего лучшего в мире наставника Авдеева. С братцем Николушкой очень дружен. У меня все-все хорошо, только скучаю очень. Большой привет и братские поцелуи сестренке.

Из письма Павла дяде Григорию Павловичу:

– Дорогой дядюшка. Я никогда прежде не понимал, как мне повезло родиться в такой дружной, прекрасной семье. Какая жалость, что нет уже папеньки, зато есть дядюшка, который всегда наставит на путь истинный и не даст оступиться. Дядюшка, благодарю за отеческие наставления, я буду делать все, как вы скажете. Я понял, что вы благословляете меня на занятие коммерческой деятельностью. Благодарю. Я сделаю все, чтобы никто в моей семье никогда ни в чем не нуждался. Мы сейчас пытаемся жить, как люди небольшого достатка, в том была ваша замечательная идея по воспитанию нас, недорослей. Так вот, я прекрасно понял, что лучше жить, имея честь и деньги. Ничего не могу сказать плохого про небогатое сословье, мы вполне стараемся в дороге вписываться в этот образ, но с финансами жить лучше.