Глава 8. Иркутск

Воронов своих нечаянных дорожных знакомцев не забыл. Появился он совсем внезапно, когда Павел уже начал выздоравливать.

Как оказалось, энергичный следователь был вхож во многие богатые дома, в том числе, в дом губернатора. Он уже успел в салонах рассказать историю о встрече с тремя путешественниками. Новость обросла домыслами, как это часто бывает. Рассказывали уже и о том, что виновницей всему была знатная дама, и она сбежала, а трое мужчин отправились за ней. Кто-то говорил, что приезжие помогли разоблачить фальшивомонетчиков, потому за ними снарядили погоню. Особо впечатлительные расписывали Игнашку страшным злодеем-убийцей, укравшим мирных пилигримов.

Воронов, когда до него дошли эти слухи, схватился за голову, уверяя, что он так не говорил. Пришлось ему пообещать найти и привезти героев увлекательного события, чтобы они сами все рассказали. Искать пришлось недолго, потому что он сам и советовал заселиться в эту гостиницу.

Авдеев и его питомцы только вернулись с прогулки и переодевались в своих комнатах, готовясь идти к обеду. Дверь в их большой трехкомнатный номер без стука распахнулась и с криком «вы арестованы, господа» появился довольный, улыбающийся Воронов.

Все бросились к нему с вопросом, а что там с Игнашкой и лесными разбойниками. Воронов небрежно отмахнулся:

– Все в порядке, господа. Филька Сурок больше не будет нарушать спокойствие проезжающих. Не больно-то он грозный оказался. Просто пользовался информацией от своих знакомцев в деревнях, когда ехали довольно состоятельные господа без охраны. Их было легко грабить, стоило только ружьишко показать. Морды перед налетом перевязывали черными тряпицами, чтобы никто не запомнил и ямщики не узнали. А Игнашка давно Филю и его промысел знал, обычно не помогал ему, поскольку информацией о проезжающих не владел и извозом не занимался. Во всяком случае, так поганец говорит.

Ваша компашка Филиному брательнику и его девице в Томске дорогу перешла. Вот Филя и решил с Игнашки старый должок стребовать таким образом. Не повезло им, что с вами шутки плохи, а ведь могло у каналий все получиться.

Игнашка, конечно, говорит, что сильно сопротивлялся, не хотел помогать разбойнику, но я ему не верю. Жаль, Федя, что ты просил сильно мерзавца не прижимать. Слишком дешево отделается, хотя мог на полную катушку загреметь. Пошел бы Игнашка на каторгу киркой махать. Только Федя добрый, пожалел.

Авдеев виновато скосил глаза на своих подопечных, Павел только махнул рукой.

– А что, Алексей Никитич, жена-то у него родила? – Авдееву почему-то было неловко это спрашивать, но он все же спросил.

Николай и Павел переглянулись.

– Жена-то? Родила, только дитенок помер на следующий день. Сказали, что это у них третий раз так. Не ладится что-то. Он вот только сам заладил, что в этот раз из-за вас так получилось, потому как против совести пошел. Плакал и каялся. Батюшка Никодим все с ним беседы беседовал, да епитимью наложил. Будет наш грешник на благо церкви работать и нравственно врачеваться. Пусть так.

Мы сейчас в Томске запросили бумагу, ватага Филькина и там наследила. Ответ придет, так все под суд пойдут. И уж они-то на каторгу загремят.

А что, господа, пора дикие забавы забыть и по гостям походить. Ждут геройских приезжих и их душераздирающие рассказы в дамских салонах. Собирайтесь, ты тоже, Федя, собирайся. Поедем сегодня к графине Ольге Ивановне. Вы все приглашены. Я за вами ввечеру часов в восемь заеду, будьте готовы. Отговорки не принимаются. Все, я сказал – точка.

***

И понеслось. Геройская троица переходила из салона в салон. Новички интересовали всех. Душечки Николай Григорьевич, Павел Алексеевич и даже Федор Ильич стали всеобщими любимчиками. Федор тяготился светских мероприятий, утверждал, что он человек маленький и такая жизнь не для него, но ему все равно каждый день приходилось подобающим образом одеваться и тащиться по гостям. Там он старался забраться в самый темный уголок. Сначала его пытались разговорить, но он держался крепко, и вскоре от него отстали, просто привыкнув к его присутствию.

Общество в Иркутске было очень своеобразным, впрочем, как и везде. Можно было встретить и наивных молоденьких барышень, которые в компании строгих маменек искали приличную партию, и старых картежников и пьяниц, которых в общество допускали за какие-то прежние заслуги, и ушлых коммерсантов, которые составляли миллионы на сибирских богатствах, и нищих обладателей титулов, которые изображали из себя знатных особ, а фактически искали обладателя толстого кошелька, заинтересованного в придании статусности роду, и отставных вояк, которые в который раз громогласно описывали свои подвиги, за которые их награждал Государь.

В вихре вальса проносились немногочисленные иностранцы, приехавшие в Россию и конкретно в Сибирь всенепременно разбогатеть, хорошенькие вдовушки, вышедшие на поиски mon ami, юристы, офицеры, чиновники, вольнодумцы, которых всегда было так много в Иркутске и просто записные тунеядцы, которые любили ходить из дома в дом в надежде на удачную случайность или на бесплатное угощение.

А кормили в Иркутске знатно! В богатых домах на столах можно было увидеть все сибирские деликатесы. Угощали байкальским омулем, енисейской стерлядью, камчатской сельдью, копченым хариусом, розовой семгой, икрой белужьей. Всегда можно было распробовать оленину, медвежатину, строганину. Не переводились вкуснейшие изделия с кедровым орешком, сибирскими ягодами, а наливки с таежными травами влюбляли в себя всех, кто их пробовал в первый раз.

Особенно отличались роскошью приемы в доме генерал-губернатора. Свечи, хрусталь, зеркала создавали впечатление нереально таинственного и прекрасного действа. Гремела музыка, мелькали дамские кринолины, офицерские мундиры, фраки, драгоценности, перья, цветы в прическах, веера, стучали дамские каблучки, скользили по паркету пары.

Балы, умение прекрасно танцевать и поддерживать при этом непринужденный разговор всегда ценились, а уж для балов у генерал-губернатора изящество и молодцеватость были обязательны. Сверкающие взоры, жар внутренней страсти, огонь чувств, ловкость – все было в этих танцах. Кавалеры расправляли усы, картинно вскидывали головы и вели своих дам на середину зала. Это было время, когда частенько на паркете делалась карьера и составлялись матримониальные планы.

В далеком холодном Петербурге Геннадий Иванович Невельской смотрел на до боли знакомые фронтоны и колоннады Академии Наук, корпуса горного института, Адмиралтейство, верфи. Видел Петербург, а всегда вспоминал милый Иркутск, молоденькую Катеньку Ельчанинову, которая именно там согласилась стать его женой, форпосты его исследований Охотск, Аян, Якутск, Камчатку, залив Счастья. Самым главным была верная команда друзей и сподвижников на любимом транспорте «Байкал», без которых не было бы триумфального водружения российского флага на берегах Амура.

В Петербурге все приспособлено для парадов, шагистики, торжественных парадов, а Иркутск – работяга, столица Сибири. Канцлер граф Нессельроде, директор Азиатского департамента Сенявин, военный министр Чернышев делали все, чтобы Иркутском Россия и заканчивалась.

Если бы не поддержка генерал-губернатора Муравьева, начальника главного морского штаба князя Меньшикова, министра внутренних дел Перовского и покровительство его высочества цесаревича Константина, еще неизвестно, как сложилась бы ситуация. Так и продолжали бы считать, что Сахалин – это полуостров, а в усте Амура находятся чьи-то крепости и военные сооружения, и туда опасно соваться во избежание напряженности международных отношений.

***

Братья, уже изрядно поднаторевшие в светских развлечениях, понимали, что сразу станут объектами дамских интриг. Довольно цинично решив категорически сопротивляться всем искушениям и искусительницам, мигом придумали для себя интересные образы в духе Байрона и изо всех сил их придерживались. Воронов только восхищенно крутил головой, поражаясь столичными манерами и мужским уловкам своих новых знакомых.

Павел старательно хромал, хотя уже вполне был здоров, и всем своим видом показывал, что страдает от нестерпимой боли. Чтобы не забываться, он придумал использовать любимое словечко Айнур «феноменально». Или он сам, или Николай произносили это слово, и у херувимчика Павла моментально появлялось больше мотивации сопротивляться дамским ухищрениям. А Николай решил, что на фоне раненого брата просто обязан быть загадочно влюбленным.

Когда Павла совсем перестала беспокоить рана на ноге, принялись активно осматривать достопримечательности города и ездить по окрестностям. Времени до установления надежного санного пути было достаточно.

Было несколько домов, в которые им нравилось заезжать, потому что там не было девушек на выданье и там они могли расслабиться и вести себя свободно. В этих салонах велись разговоры о политике, бизнесе и искусстве. Одной из самых важных тем последние годы в Иркутске были о восточных территориях, встречались даже люди, которые доезжали по делам, в основном торговым, до Читы.

В один из дней Авдеев и братья уехали достаточно далеко по дороге в сторону Томска. Они эту дорогу совсем не видели, потому что были возбуждены ситуацией с разбойниками. Сейчас проехали спокойно, увидели пересыльную тюрьму и издали наблюдали, как туда забредал очередной конвой с каторжниками.

Почти следом за ним тянулась длинная колонна из телег, а где-то очень далеко были видно, что тащился скот. Авдеев подсказал:

– Это, верно, переселенцы. Можно поехать, поговорить, откуда и куда идут.

Переселенцы оказались с Малороссии. В их благодатном краю было совсем плохо со свободными землями, поэтому желающие переселиться в места, где земель было избыточно, нашлись сразу. Только путь вышел неблизкий, трудный, иногда трагический. На одной телеге сидела, монотонно раскачивалась и тихонько выла баба, которая только что похоронила своего ребенка. Осталась позади еще одна маленькая могилка, которая очень скоро без должного ухода сравняется с землей. Долго горевать на могилке матери не дали, караван вместе с безутешными родителями отправился дальше.

Странное ощущение было от встреченных людей. Почти такие же взгляды исподлобья авдеевцы видели у каторжан. И у тех, и у других позади и впереди долгие версты пути. Долгая дорога на восток. В любую погоду.

Братья знали о том, что происходит заселение новых земель, но вид каравана измученных людей, телег, доверху забитых скудным скарбом, довольно легко одетые люди в прохладную погоду, костлявые лошади, измученные коровы, которые брели в самом конце, оставлял очень тяжелое впечатление. Даже дети, которых было достаточно много, не придавали обычного оживления.

Вернулись в гостиницу немного подавленные. Сегодня братья особенно четко поняли: они ехали на Дальний Восток случайно и ненадолго. Если бы не их легкомысленное поведение, у генерала Ястребова вряд ли возникла бы идея такого вояжа. Они просто проедутся по местам, которые лично им кажутся экзотичными, а потом вернутся домой, в Петербург, и заживут привычной жизнью обеспеченных юношей.

А эти люди шли на восток в поиске лучшей доли. И каждый знал, уезжая из родных краев, что вряд ли вернется назад. Именно эти люди прибудут на отведенное место, будут корчевать тайгу, строить дома и рожать детей, утверждая на дальних рубежах власть империи.

***

На волне последних дорожных инцидентов оба брата клятвенно обязались, что прекращают активные амурные приключения, пока находятся в дороге, тем более, что у Павла уже была дама сердца. Он писал Айнур часто, подробно, затем с нетерпением ждал ответов, разукрашивая странички путевого дневника женскими профилями. Еще ни одна история, кроме знакомства с самой Айнур, добром не заканчивались. Услышав от братьев такую версию договора, Авдеев ухмыльнулся и только сказал: «Ну-ну».

А история чуть позже случилась как раз с ним, примерным наставником и высоконравственным гражданином. Правда, примерным и высоконравственным он был конкретно на этом жизненном отрезке, когда не по своей воле стал наставником, впрочем, и сама иркутская история случилась не по его вине.

Совершенно выздоровев, Павел дисциплинированно принялся исполнять задачи, которые поставил перед ним купец Мустафин. Николай ему активно помогал, правда, от нечего делать и по причине непогоды. Авдеев, который знал, что его подопечные могут на пустом месте найти себе приключение, тоже всегда сопровождал братьев. В дела не вмешивался, тихонько подсказывал, если парни затруднялись и чего-то не знали, и был всегда чуть позади, но всегда рядом.

Задачи состояли в том, что надо было навестить нескольких знакомцев Мустафина и передать личные послания. Потом пройтись по оптовым производителям, записать цены, поинтересоваться возможностью ведения торговых дел с крупными торговцами, сделать несколько закупок по интересующим Мустафина позициям, исподволь узнать, кто и что возит на Амур и поинтересоваться, что везут оттуда, по каким ценам.

Начали с рынка. Первые дни получились немного бестолковые, потому что самонадеянно рассчитывали на свою память и ничего не записывали. Вечером, когда пытались систематизировать информацию и ее записать, получилась неразбериха. Оба поняли, что неправы. Поэтому подумали, придумали систему, по которой теперь записывали всю полученную информацию. Получилось три таблицы, достаточно удобные и информативные, в них оказалось удобно записывать полученные данные. Вечером аккуратно переписывали и формировали отчеты для Мустафина.

Оказалось достаточно просто получить информацию о ценах продажи, зато цены, по которой приобретали восточные товары, были тайной за семью печатями. Никто не собирался делиться такой информацией с заезжими агентами, но с удовольствием обсуждали возможность продажи на европейскую часть России товаров с Амура по иркутским ценам. Хочешь меха покупай у хитрованов-купцов, хочешь – рыбу, хочешь – экзотические товары из Маньчжурии и Китая, хочешь – травяные эликсиры жизни из приамурской тайги. Все, что угодно, но только через них.

И ценами, по которым продавали свои товары на восток, тоже не делились. Насколько выгодно туда ездить купца, не афишировалось. Но Авдеев, который уехал с Амура два года назад, немного владел информацией. Она была устаревшей, и когда озвученные им цифры слышали купцы, то возводили очи к небу и говорили, что таких цен не знают. В общем, все, как всегда. Где касалось наживы, никто не хотел делиться никакой информацией.

К этому Мустафин парней подготовил, поэтому они не сильно расстраивались, рассчитывая все в скором времени узнать на месте.

***

В один из дней, когда светских визитов запланировано не было, с утра занялись торговыми делами. Утром из гостиницы вышли все вместе, а пока Павел и Николай мяли меха, как их научили, и приценивались к ним, Авдеев пропал. Сначала братья решили, что он их скоро догонит. Но когда Федор не пришел ни вечером, ни на следующий день, стало совсем тревожно, даже возникла мысль обратиться к Воронову с просьбой организовать поиск. Хорошо, что этого не сделали, потому что к вечеру следующего дня Авдеев появился – очень смущенный, слегка помятый и с сильным запахом алкоголя.

– Что, брат Авдеев, хороша ли девица была? – со вздохом облегчения заюморил Николай.

– Почему, Коля, у тебя все мысли про девиц? – с ходу принялся за воспитание Федор.

– Не учи ученого! У меня на это дело нюх. Скажешь, без женщины дело обошлось?

– Не обошлось. Но я здесь ни при чем.

История и вправду получилась немного странной.

С китайской фарфоровой посудой, которую сейчас смотрели братья, Федор ничем помочь не мог, поэтому чуть отстал и шел медленно, просто заглядывая в распахнутые двери лавок.

На очень удивленный взгляд купчины из скобяной лавки куда-то за его спину он не успел отреагировать и получил увесистый удар по голове. Что подумал по этому поводу купчина, история умалчивает.

Очнулся бравый казак, когда его вытряхивали из пыльного мешка в полутемном подвале. Добрые, нежные руки тюремщиков даже расслабили узлы на руках и ногах, чтобы невольник сам смог освободиться. Узнику, крайне удивленному странным развитием сюжета, оставили фонарь и посоветовали глупых вопросов не задавать.

– Ну, не задавать, так не задавать, – философски ответил Федор, нащупывая шишку на голове, – воды хоть принесите, изверги, и поесть тоже. С утра ничего не жрамши.

– Это можно, – ответил один из мужчин, – жди.

Оставшись один, Авдеев прикрутил фонарь, чтобы осмотреться. В крохотной комнатке ничего не было кроме колченого стола и низенького топчана с дранным тюфяком, из которого клоками торчала солома.

– Оно, конечно, не густо, но бывало и хуже. Вот только вопрос: что с парнями? Лишь бы это не было отголоском наших приключений в дороге. Они оба могут натворить всяких глупостей по молодости лет.

Федор обошел место своего заключения, обстукал стены, ничего утешительного не почувствовал и уселся на топчан:

– Можно, конечно, бабскую истерику устроить и поорать немного. Но поскольку бабы сейчас деликатно именуются женщинами, не будем портить им репутацию. Женщины ведут себя прилично. Мда-а. Я стал очень рассудительным с этими парнями. Надеюсь, что они не пустятся во все тяжкие.

Узник растянулся на дранном тюфяке и неожиданно для себя уснул.

Не проснуться от лязга дверных замков было невозможно. Здоровый усатый мужик, которого Федор уже видел, принес еду и кувшин с водой.

Авдеев давно знал, что если немного разозлить своего противника, можно получить неожиданную полезную информацию. Поэтому он потряс кувшинчиком и с равнодушным видом спросил:

– Можно этим кувшином потом по нужде воспользоваться, или углы обливать?

Тюремщик обалдело потряс головой:

– Я те оболью, я те…

Слов у здоровяка не нашлось. Поэтому Федор еще более равнодушно добавил:

– Ну, тогда веди в нужник.

– Какой тебе нужник? Жри давай, сейчас хозяйка придет.

– Тогда ведерко какое-нибудь дай. Что же мне перед твоей хозяйкой позориться, да штаны мочить. Давай культурно будем в заключенных играть, чтобы перед дамой было не стыдно.

– Куда играть? Куда культурно? Какая дама? – у тюремщика слов не нашлось совсем, зато пальцы привычно сложились в увесистый кулак.

– Все, иди парень. Я пока поем, а ты неси ведерко. Кулаками не размахивай лишку, я ответить могу. Давай, иди-иди.

Уже очень хотелось есть, да и придуманная ситуация с нужником вдруг оказалась актуальной. Авдеев придвинул к себе миску и принялся сосредоточенно жевать, не обращая внимания на мужика. Тот постоял, сжав кулаки, прорычал что-то нечленораздельное и вышел из камеры.

Вернулся он через несколько минут. Сердито бросил ведро в угол, забрал посуду и вышел, лязгнув замками.

На полный желудок и с удовлетворенными физиологическими проблемами стало как-то лучше жить. Мысли были о парнях, о себе Федор даже не беспокоился. Есть какая-то неведомая хозяйка, придет – вот тогда можно поговорить.

***

Сначала в камере появилось полукреслице с бархатной обивкой, которое занес все тот же не очень опытный и не очень довольный здоровенный тюремщик. Он поставил его и отошел к двери. Почти тотчас же раздался стук каблучков и зашуршали юбки.

При виде вошедшей женщины в траурном черном одеянии Авдеев слегка остолбенел:

– Лидка!

Тюремщик угрожающе двинулся к Федору, но его остановил окрик:

– Тереха, не трожь его. И вообще выйди вон, за дверью жди.

Мужик недовольно развернулся:

– Матушка, дозволь здесь остаться. Ужо он опасный, этот преступник зловредный. Больно ядовит.

– Никак он тебя уже своим языком допек? Это он может. Делай, как говорю, Тереха. Иди и не мешай, дверь закрой. Ничего он мне не сделает.

Тереха коротко поклонился хозяйке и вышел, угрожающе показав Федору кулак из-за ее спины.

– И не Лидка я, Федя, а Лидия Афиногеновна, – молодая женщина в полукреслице задумчиво смотрела куда-то вдаль, мимо Авдеева.

– Да, я помню, что ты Афиногеновна. Что случилось, Лида? И-и-и… где Вася? Почему ты в трауре?

Женщина перевела на него взгляд серых усталых глаз:

– А это ты мне скажи, Федя, почему я в трауре, и что ты делаешь в Иркутске с какими-то парнями? Я как увидела, что ты живой и здоровый, так очень удивилась. Ты даже не представляешь, в каком я изумлении была. И всю-то ноченьку вспоминала, как ты обещал обоз моего Василька охранять, чтобы никакие разбойники на него не покусились. Как обещал до самой до Кяхты проводить, будь она неладна! Как руку жал лучшему другу своему, что не обманешь и не покинешь никогда!

И вот скажи теперь, почему ты здесь, а где Вася?

Очень удивленный Авдеев задумчиво проговорил:

– А вот здесь мне совсем непонятно стало. Мы доехали вместе только до Кяхты, у нас с ним такой уговор был. Ты должна помнить, секрета в этом не было, все знали. Я Василия довез, а сам поехал по окрестным селам по своим делам. Все, больше мы не виделись.

Да я не один был в его охране. Где остальные мужики? Яша? Семен? Степан? Они-то с ним оставались и должны были вернуться вместе.

– Никого нет, Федюша. Их жены все глаза повыплакали. Один ты вот встретился, и очень мне это подозрительно. Вид у тебя господский, с парнями-красавчиками дела имеешь. Откуда это все у тебя? – Лидия задумчиво смотрела на Федора. – Откуда?

Федор вздохнул.

– Боюсь, Лида, придется мне тебе все рассказать про себя. Как иначе доказать свою невиновность я не знаю.

Он помолчал и продолжил:

– В моей жизни было много ненависти и крови. И неожиданные повороты в ней тоже встречались. Как раз сейчас я и нахожусь в таком неожиданном повороте. Конечно, не для женских ушей рассказ, но уж какой есть.

– Говори. Меня мало что теперь может испугать или удивить. Навидалась всякого без мужа-то.

– Ну, слушай. Постараюсь лишнего не рассказывать, только то, что имеет отношение к тем временам.

Ты, наверно, слышала, что я был женат. Очень счастливо был женат. Жили мы душа в душу с моей Аришей. Ребеночка ждали.

Федор опять остановился, стараясь справиться с внезапно подкатившими слезами.

– Очень хорошо жили, пока в станице не появился один ирод маньчжурский, торговец Иркан. Выкрал он мою Аришу. Когда я настиг вора, то нашел уже только ее труп. Лида, этот мерзавец измывался над ней. Ты можешь понять, что я чувствовал, когда стоял над исковерканным телом моей любимой? Он даже, – Федор рванул душивший его ворот, – чрево ее распорол. И там ребеночек лежал. В луже крови матери. Нерожденный любимый ребенок.

Лида, я не помню, что со мной тогда было. Не помню, что делал. У меня появилась одна цель в жизни – догнать и растерзать убийцу, пусть тогда я тоже стану убийцей.

Лида, я тогда действительно много убивал. В любом встреченном маньчжуре видел того Иркана. Убийца знал, что я его преследую, и каждый раз умудрялся ускользнуть. Я потом только узнал, что тогда меня прозвали Федор Лютый. Не знаю, что со мной могло статься, если бы не друг, который всегда рядом был, да святой отец один, который слова нужные нашел.

У меня в глазах только мрак начал рассеиваться, когда я в вашу деревню заехал. Только-только людей стал замечать. Я согласился ехать с Васей только затем, чтобы какое-то время общаться с нормальными людьми и успокаиваться, человеком становиться, а не зверем. Да еще была мысль, что душегубец может податься в Кяхту за товаром, можно было поспрашивать по окрестным селам. Я знал, что он предпочитает ездить по маленьким селениям, стойбищам, где проще обирать простых людей.

Василий не знал, что у меня эта беда произошла. Он просто помнил еще по молодости, что я неплохой стрелок, и уговорил проводить его с товаром. Но я честно сказал, что у меня дела, и я его покину. Его это устраивало. Я честно довел караван до места, мы с Васей рассчитались и я уехал.

Лида, на моих руках много крови, но там нет крови Василия и его охраны. У меня была другая задача.

Лидия еще в середине рассказа пересела с креслица на топчан к Федору и слушала с напряженно сведенными бровями:

– Ты свою задачу решил?

– Нет, Лида, нет. Изувер еще где-то топчет землю-матушку. И это грех на мне. Я не отомстил за Арину и ребенка.

– Церковь не это считает грехом.

– Знаю, Лида. И законы все против меня. Тебе рассказал только затем, чтобы ты поверила: я грешен, другие души на мне есть, но перед тобой и Василием я чист.

Долго сидели вдвоем на топчане два человека, которые потеряли в жизни любимых людей. Наконец Лидия вздохнула и сказала:

– Надо как-то жить.

– Надо. Сейчас вот меня попросили сопроводить на Амур двух парней. Хорошие парни, умнеют на глазах. Я с ними гораздо спокойнее стал, хоть смеяться начал над их проделками. Они меня иной раз забавляют, как дети малые. Я часто думаю, что у меня могли быть такие сыновья, если бы свою Арину раньше встретил.

Еще посидели, слушая, как в коридоре топчется сапогами Тереха.

– А ты почему здесь, Лида, а не дома? И где Матвейка твой?

– Эх, Федюша. Здесь тоже история. Вася задолго до отъезда сговорился с мужиками, что ему привезут рыбу амурскую. Я об этом знала, муж предупредил, что привезут. Ну, я приняла обоз, рассчиталась честь по чести, и дальше жду Василия. А потом чувствую, что зима на исходе, знамо что по весне произойдет с мороженой рыбой. Ну, мы с Терехой и его братом на свой страх и риск повезли рыбу в Иркутск.

Страху натерпелась! Никогда раньше не ездила в Иркутск. Хорошо, что братья бывали там с мужем, все подсказали. Распродались, да так удачно, с хорошим прибытком. Я еще рассказала, что копчу рыбку для себя, так мне заказов больших наделали на копченую. Я сначала соглашалась, думала, что Вася будет исполнять. Тереха с Харитошей мне все говорили: бери заказ, не бойся. Так и набрала, а потом жуть как напугалась.

Домой вернулась, а Васи все нет. Харитоша сказал, что пора ехать с мужиками договариваться на новую партию рыбы. Я его и отпустила. Сама сижу, мужа жду.

Харитошка совсем на большую партию тогда договорился. Приехал, говорит, часть мороженную продашь, как обычно, а часть копченую. Ну, так все и закрутилось. Теперь я тут в Иркутске довольно крупная негоциантка по рыбе амурской, со мной стараются дела иметь, хоть и баба. Все есть, деньги хорошие появились, а мужа нет.

Сынок Матвеюшка подрастает. Эх, безотцовщина! Со мной обычно ездит, а сейчас дома остался, с мамой моей.

Вдруг Лидия хлопнула ладошкой по коленке и упруго вскочила:

– Пойдем отсюда, Федя, выпьем что ли? Вот даже выпить не с кем, душу отвести.

Мужчина и женщина вышли из темницы и мимо изумленного Терехи направились в столовую. У них было еще о чем поговорить.

Братьям Федор никаких подробностей рассказывать не стал, коротко сказав, что произошла досадная ошибка, и его спутали с другим человеком.