Глава 9. Байкал, Кяхта

Весело и благостно провели рождественские праздники. Гораздо интереснее и веселее было кататься с горок или на коньках, чем ходить по балам и приемам.

Жизнерадостные барчуки приноровились вечерами ходить на горки. Праздничная кутерьма давала возможность перемигнуться с хорошенькой горожанкой и сорвать сладкий поцелуй с губ гимназистки. И это было куда как забавно! Никогда в жизни братья так весело не проводили праздничные дни.

Глядя на довольных парней, Федор иногда только укоризненно говорил:

– Вы феноменальные мальчишки!

Услышав любимое слово Айнур, Павел немного тушевался, а потом, захваченный общим праздничным настроением, устремлялся в новую кутерьму. Никаких вольностей он себе не позволял и по возвращению в гостиницу сразу принимался писать письма Айнур.

Зато роман случился у Николая. Роман чувствительный, сентиментальный, как этого любят барышни. Николай с удовольствием пустился в ни к чему не обязывающее приключение с гимназисткой Раечкой. С ней было так приятно зайти в кондитерскую, выпить чашку кофе и съесть пирожное, глядя в лукавые глазки. Раечка вопросов лишних не задавала, с удовольствием подставляла для поцелуя упругую щечку и училась кататься на коньках, падая в надежные объятья своего приятного кавалера.

Что особенно важно – у девицы был жених, сговоренный еще в детстве, так что претензий она к Николаю не имела никаких, а только возбужденно рассказывала, сколько за нее пойдет в приданое. Неведомый Петенька должен был приехать только летом, и это Николая устраивало.

Конечно, исполнять светские обязанности приходилось, раз уж братья были представлены обществу, но на балах и раутах было скучно и предсказуемо опасно в смысле амурных отношений. С недавних пор мамаши со взрослыми дочками парней страшили больше, чем дикий зверь в лесу. Поэтому они отбывали непродолжительное время на очередном скучном приеме и с удовольствием сбегали на каток.

Так же весело и беззаботно отпраздновали свои дни рождения, сначала Николай, потом Павел.

После всех праздников установились крепкие морозы и выпал обильный снег, что давало надежду на отличный санный путь. Путешествовать по Сибири лучше всего зимой в теплых возках или летом по рекам.

Генерал Ястребов, рассерженный и опечаленный поведением сына и племянника, совсем не хотел сделать их путь мягким и приятным, да и не получился бы такой маршрут, ибо любая дорога восточнее Иркутска требовала мужества и закаляла путников.

Получив очередное послание от генерала, Авдеев усадил свой маленький отряд на мягкие диваны в удобной гостинице и зачитал план очередного этапа вояжа. Для молодых людей названия населенных пунктов, которые им надлежало посетить, ни о чем не говорило, и о суровости заданного маршрута они могли только догадываться. Братья только радовались, что пора выезжать, потому что атмосфера вокруг них накалялась. Зимний светский сезон был в самом разгаре, и для родителей взрослых дочерей началось время заключения выгодных брачных контрактов. Оказаться в эпицентре таких событий парни совсем не планировали.

Следующим пунктом после Иркутска должна была стать Кяхта – центр российско-китайской приграничной торговли. Кяхту не зря называли городом миллионером. В лучшие свои годы здесь создавались восемь-девять процентов доходов российской казны. Каждый житель этого города платил налогов в сто пятьдесят раз больше, чем средний житель России. И это был единственный город в российской империи на самоуправлении.

После Кяхты надлежало ждать начало сплава в Чите, там жизнь светская не очень активная, достопримечательностей особых нет, зато можно начать знакомство с забайкальским казачеством.

При подготовке к дороге особое внимание уделили зимней одежде и питанию. Закупили мороженые продукты, горшочки с пельменями и щами, сушеным и мороженым мясом и рыбой.

Все хорошо понимали, что установившийся санный путь им в помощь. Да и гнуса будет меньше зимой.

Итак, предстоял путь Иркутск – Байкал – Кяхта – Чита.

***

Была середина зимы. Сурово и солнечно. Дым от тысяч труб вздымался вертикально к небу. Воздух резкий, колючий. Под полозьями груженых саней и возков хрустко скрипел снег.

Говорили, что после Иркутска редко бывают на станциях заторы, когда не случаются свежие перепряжные. Именно там видна настоящая ямщицкая удаль, которая начинается от момента, когда с измученных дорогой лошадей снимают оглобли, отвязывают гужи и падают чересседельники, а свежие кони рвутся вперед, радуясь скорости и веселой, ровной дороге.

Эх, дорога! Кошевка срывается с места. И только остается фиксировать, как убегают далеко назад дома, подворья, заснеженные поля, скованные льдом речки и бескрайние леса в шапках снега. Небо высокое и привольное, оно покрывает своей огромной дланью дорогу, чтобы не мешали путешественникам снег и ветер. Нигде более не бывают такими яркими, близкими и притягивающими звезды, которые только на время короткого светового дня уходят с небосклона.

Дорога идет то вверх, то вниз. Путешественник, восхищенный и покоренный сибирской красотой, в единую минуту или оказывается близко к небу, когда кажется, что можно дотянуться до пушистых невесомых облаков, или ухает вниз, в уютные объятья лесной ложбины.

***

Байкал потряс и восхитил. Пересекли его быстро, сделав только посредине небольшую остановку. Одни ледяные глыбы – торосы, образовавшиеся в результате давления, завораживали своим ярко-синим цветом. Другие торосы, которые находились совсем рядом, казались тонкими и прозрачными, как стекло. Удивительный лед с пузырьками, продольными и поперечными трещинками, которые играют на свету и искрятся, казался сказочным серебряным царством.

Во время остановки по совету ямщика ложились на лед и долго всматривались в таинственную глубину, в которой виднелась не замирающая никогда подводная жизнь самого глубокого озера. Байкал был как живой, все время слышалось звенящее дыхание таинственной пучины.

Всю зиму солнечные лучи проникают в толщу замерзшей воды, и потому рыбы, планктоны, водоросли могут продолжать свою жизнь без опаски перед сильными морозами.

Всюду тающие ледяные гроты, огромные трещины, ежедневно меняющиеся в размерах сосульки, которые совместно формируют сильные ветры, прибрежные скалы и наплески волн на скалы. Постепенно такие образования делаются все толще и выше, иногда достигая значительных размеров, и выглядит это особо впечатляюще в феврале.

Долго потом ехали, делясь друг с другом вдохновляющими эмоциями, полученными на озере. В этот день впервые без принуждения наставника братья сели вечером за свои путевые дневники и письма родным и любимым. Восторг и воодушевление требовали выхода.

Даже замечание Авдеева, что на Байкале до сих пор изредка встречаются пираты, не очень изменило мнение. Встреча с бандой Фильки Сурка научила всегда иметь при себе оружие и достаточное количество патронов.

После Байкала поначалу дорога была просто восхитительна: ровная и очень живописная. Кругобайкальский тракт существовал уже давно и казался достаточно обжитым. Ближе к Кяхте все чаще встречались свидетельства того, что не благоприятный климат и хорошие земли стали основной благосостояния городка, который иногда называли Клондайком России.

Навстречу попалось два каравана с товарами из Кяхты. Оба каравана были солидные, с большим количеством телег и хорошей охраной, которая внимательно осмотрела кошевку, а с ямщиком перебросилась приветственными фразами. Видимо, на этой дороге многие друг друга знали.

Вскоре сменили кошевку на колесный экипаж. Укатанная снежная дорога уступила место каменистым почвам. Жалкие кучки снега встречался только в редких местах, они были обильно присыпаны песком и имели вид крайне невзрачный. Это очень характерно для сухих степей, как и довольно резкий ветер и пронизывающий холод. Совершенно очевидно, что это место не из тех, где любят селиться люди. В таких регионах не бывает полноводных рек, а мелкие речушки часто пересыхают. Здесь негде взять строительные материалы, невозможно пасти скот, сложно заниматься огородничеством, трудно добывать себе пищу. Все против людских поселений.

Тем не менее, близость ранее очень закрытого Китая и Маньчжурии и необходимость ведения торговых отношений всего за несколько десятилетий сделали город исключительно богатым и процветающим. Это были ворота, соединяющие разные страны, разные экономики, разные цивилизации.

Авдеев, который неоднократно бывал в этих краях, рассказывал:

– Началось все с Троицкосавского острога. Потом это была крепость, гарнизон которой приглядывал не столько за границей и иноземным врагом, сколько за купчишками, сновавшими туда-сюда. Рядом с крепостью была выстроена Кяхтинская торговая слобода.

Кяхту строили солдаты Якутского полка. Они соорудили избы для купцов, гостиный двор с лавками и амбары. Дальше дело было за торговыми людьми.

– Ильич, а что означает само слово Кяхта? Странное оно для русского уха.

– Странное, Паша. В переводе с бурятского означает "пырейное место". И вот это пырейное место поглотило Троицкосавск. Это название теперь не часто используют, все больше обозначают общим названием Кяхта. А на китайской стороне возникло торговое поселение Маймачен. Вот так стоят они по разные стороны границы и богатеют на одном и том же – на торговлишке. Такими же крепкими купцами, как купец Мустафин, сильны.

Сначала Российское государство пыталось регулировать торговлю через Кяхту, но позже матушка Екатерина повелела создать здесь особую зону для торговли, и денежки потекли рекой.

– А как общаются в Кяхте с иноземцами? Толмачей наверно требуется много?

Авдеев рассмеялся:

– А это сами скоро увидите. Почти никаких сложностей нет в общении у торговцев. За долгие годы сложился особый язык, который так и называют кяхтинским. Слова в основном русские, но переиначены на китайский манер, как они привыкли слова образовывать. Еще кое-что от монгольского есть. В Кяхте даже была школа, которая учила этому языку тех, кто планировал заниматься торговыми делами с китайцами. Есть ли она сейчас – не знаю, но была. Слов в этом выдуманном языке немного, только то, что нужно в ежедневной жизни и для торговли.

Да вы сами походите, послушаете, и скоро сами будете с легкостью разговаривать на этом забавном языке.

– Почему он забавный?

– Так я же сказал, что слова вроде русские, но по-иноземному переиначены. Иногда очень смешно бывает. Например, языка-мёда. Как думаете, что означает такое словечко?

– Сладко на вкус?

– А вот и нет. Языка-мёда это – красноречивый.

– Остроумно. А еще?

– Ну, вот, например, ума-конечайло. Это значит – сумасшествие. Когда немного наслушаетесь этих выражений, сами быстро заговорите так же забавно.

– А как они женщин называют?

– Коля, ты же решил с женщинами не связываться в дороге. Или забыл?

Переждав хохот спутников, Николай солидно заметил:

– Так я и не связываюсь. Я для расширения кругозора интересуюсь. Настоящий мужчина всем должен интересоваться и все знать.

– Это ты правильно говоришь. А женщины у них – женушеки. Мужчина – мужа. Вот попробуйте перевести: женушеки середеце шило?

– Сдаюсь, Ильич.

– Это значит, что женщина жесткосердная, или женщина с сердцем, как шило. Вот так.

***

Кяхта возникла внезапно. Только что ехали по ветреной степи, и вдруг – вот он, купеческий городок миллионеров, российский Клондайк. У города еще много было названий: и Песчаная Венеция, и Разгуляй-город, но Клондайк прицепился накрепко. Местное самоуправление явно шло городку на пользу. Довольно широкие чистые улицы, обширные, ухоженные дворы, а дома – как на подбор, красивые, большие, с прекрасными резными наличниками на окнах. Во дворах туда-сюда бегала многочисленная челядь.

Поразило большое количество храмов, построенных на купеческие деньги: Покровская церковь, Никольская часовня. Пока ехали до гостиницы, видели много торговых лавок, харчевен. Миновали несколько учебных заведений, что было совсем удивительно для города, далекого от центра страны. Судя по вывескам, эти учебные заведения были открыты на деньги городского самоуправления.

В купеческом городе все было по-купечески солидно: и хорошая гостиница, и ресторан при ней. В ресторане подавали излюбленные сибирские блюда, рыбные деликатесы, экзотические фрукты, вина, блюда по европейским рецептам. Совершенно очевидно, что здешний повар мог принять гостей любого ранга и угостить их на славу. И посетители все были респектабельные: купцы с женами, их ближайшие сподвижники, немногие чиновники, гости города.

Устроившись в большом, солидном номере с отличной мебелью, путешественники спустились в ресторан и сразу оказались в атмосфере довольства и богатства. Столы ломились от угощений, а в воздухе витали ароматы дорогих вин. Судя по всему, большая компания праздновала какое-то значительное событие, и в воздух время от времени взлетали пробки от шампанского.

Было видно, что большинство людей в зале знают друг друга, поэтому появление незнакомцев не осталось незамеченным. Не успели путешественники сесть за стол, как к ним тут же подскочил официант с приглашением присоединиться к хозяину сегодняшнего празднества.

За составленными в букву П столами сидела многочисленная группа мужчин и женщин. Были в ней и русские, и азиаты, скорее всего, китайцы. Китайцы были в своих национальных одеяниях, славяне в европейской одежде. Все, особенно женщины, оказались прекрасно одеты по последней европейской моде. Как будто и не разделяли Париж и Кяхту тысячи километров. Николай и Павел могли с уверенностью утверждать, что присутствующие женщины почти ничем не отличались от модниц в салонах Петербурга. Если и доходила до них парижская мода не сразу, то не на много.

Новых гостей приняли доброжелательно. Обилие имен и прилагающихся к именам перечислений, чем имярек занимается, говорило только о том, что придется знакомиться заново, когда все протрезвеют. Главное, что все дамские ручки были перецелованы, а их обладательницы награждены самым изысканными комплиментами. Уж в чем-чем, а в искусстве сказать красиво и приятно слуху Николай и Павел были мастера. Федор страдал, но от воспитанников старался не отставать.

Судя по веселому расположению духа у присутствующих, за столом все находились уже очень давно. И перемена на столе была явно не первая. Тем не менее, глаза разбегались от разнообразных кушаний.

Стерляжья уха, пельмени, поросенок с хреном, осетрина в шампанском, белуга в рассоле, судак заливной, лососьи щечки, медвежьи лапы, печень палтуса, молоки налима, соленые персики и ананасы, банкетная телятина, индюшки, откормленные грецким орехом, соус из телячьих ножек с огурцами, дрозды жареные, рассольные петухи с имбирем, рябчики со сливами, заморские лобстеры, устрицы и лангусты, расстегаи из стерляди и налимьих печенок, салаты овощные, мясные и фруктовые, диковинного вида заморские блюда – кутили здесь с русским размахом и истинно сибирским хлебосольством.

В центре стола расположились блюда, в которых высились кулебяки, пироги с грибами, гречневой кашей, с судаком, семгой, с моченой брусникой, с сушеной малиной, изюмом.

Все это запивалось водкой, французскими ликерами, сухими и сладкими винами. На столах стояли ведерки с охлажденными бутылками шампанского, кубки с вишневым, можжевеловым и черемуховым медами.

Пиршество немного дикое, разгульно-широкое, показательно-русское, но с претензией на «европейскую культуру и манеры». Гостя закормят до отвала, напоят до посинения, но потом сердечно подадут стаканчик огуречного рассола на опохмел души алчущей. Еще и поговорят о душе и высоких материях.

Приезжие быстро поняли, что сейчас серьезно говорить ни с кем не получится, в том числе, с купцом Перловым. Он что-то праздновал, но из не очень связных разговоров было непонятно, что именно, поэтому путешественники расслабились и принялись угощаться. Судя по всему, их заметили, но делу – время, потехе – час.

Авдеев старательно вращал глазами, сигнализируя подопечным, чтобы не увлекались хмельным угощением. Оба пакостника переглядывались и делали вид, что не понимают намеков, но пили умеренно.

***

Утро было не очень легким, хотя стаканчик рассола ждал каждого. Прислуга в гостинице свое дело знала крепко.

По раннему времени в ресторане было пусто. Только слегка болеющие гости расположились за столом, как мигом подбежал хозяин.

Ему ничего не надо было объяснять. Гости города были за столом у купца Перлова, значит, важные люди, а таких он старался обслуживать сам.

Уютно приговаривая: «А что же, мы же понимаем, головка болит, обычное дело», Тимофеич крутился вокруг стола, придвигая ближе все то, что нужно человеку в таком состоянии: тарелки с острой похлебкой на наваристом бараньем бульоне с большим количеством соленых огурцов и кружки с рассолом.

На столе стоял кувшин с похмельным узваром с плодами шиповника, зверобоем, пустырником и медом. Тимофеич подливал его в бокалы своих гостей и добродушно журчал:

– А вот кто токмо настоечку пьет нашенскую, тот и не страдает от такого похмелушки. Ежели мешать все в кучку, так и не может головушка разобрать, что к чему. А настоечка у нас знатная. Хлебную бражку дважды перегоняем, опосля она стоит в больших бутылях, туда добавляем клюковку али брусничку. Иной раз полынную делаем, или смородиновую, или вишневую. Как настоится жижица эта, так в чан переливаем, чтобы ягодки-то отделить. А уж потом в бутыли переливаем.

Получается – чисто нектар ангельский. Его пить, так не будет похмелушки страшной такой. А еще на травах пользительных настаиваем – м-м-м! Эликсир целебности и напиток богов!

– Ох, Тимофеич, ты лучше еще узварчику налей. Для нас сейчас это – напиток богов.

Хозяин заливался счастливым смехом:

– Это да. Налью, мил-человек. А потом чайком побалуетесь. Сделаю, как мы тут пьем – на монгольский манер, с молоком, животным маслицем и солью. Вкуснотища! Потом другой не захотите пить.

***

Немного поправили здоровье, купили местную еженедельную газету «Кяхтинский листок», узнали новости о ценах на чай. Павел припрятал газету, чтобы переправить ее купцу Мустафину. Потом отправились гулять в сторону гостиного двора.

Авдеев достаточно давно не был в Кяхте, и для него оказалось многое внове. Оказалось, что в городе случился большой пожар, выгорело полгородка, но большую часть восстановили и улучшили. Выросли торговые ряды. Стало больше деревянных тротуаров. Появились многочисленные фонари на улицах. Места для пришедших караванов с товарами вынесли за пределы города, чтобы не омрачать обоняние живущих в городе дам запахами от верблюдов или лошадей, и парни сразу наметили обязательно посмотреть, что это за звери такие – верблюды диковинные.

Обратили внимание на то, как выросли небольшие лавочки, а где-то даже мастерские или заводики, обслуживающие огромный торговый бизнес.

Забавный местный межнациональный говор сначала немного резал ухо, но очень скоро братья с удивлением обнаружили, что почти все понимают, а иногда даже могут ответить бойкому китайцу, который кричал, завидев потенциального покупателя:

– Каспадина! Капитана! Захади мая фаза! Покупай! Сама воля гавари! Какой тавара хатите? Давай играй-играй! Торговай будема!

Парни отшучивались, заранее настроенные Авдеевым пока только приглядываться и не делать покупок:

– Ты нас обамани!

– Не, капитана! Мая не можена обмани! Мая слова крепка! Мая фальшивайла не могу! – маленький китаец явно не хотел отпускать новых покупателей.

– Наша подумай пока!

– Пирихади. Тавара многа! Торговай нада! Давай рюмашека кушаху, потом торговай!

– Э, нет! Рюмашека плохо! – вчерашний пир еще давал о себе знать, и потому среагировали почти хором.

– Пачему плоха? Пачему деряни? Кушаху нада!

Авдеев, который только слушал разговор, слегка посмеиваясь над почти детским восторгом парней, наконец решил, что пора уходить:

– Ладно, корефана. Моя капитана иди. Наша сейчас не надо торговай.

– Зачем уходи? Моя твоя не понимай. Твая дурна башка?

– Потом приходи. Твоя жди. Мая капитана думай. Наша гуляй-гуляй.

Решительно подхватив подопечных под руки, Авдеев потащил их дальше, не обращая внимания на китайца, который бежал сзади и кричал, что надо «посематри товар, ай, карашо!»

Отойдя на безопасное расстояние, Федор Ильич объяснил:

– В лавке-то не хозяин стоит. Так, приказчик, мелкая сошка. Думаю, найдем выход на хозяина. Доволен будет купец Мустафин, а вернее, Айнур Раисовна. Она же главная, Павел Алексеевич?

Павел смущенно хмыкнул.

До вечера нагулялись по торговым рядам, нахохотались с говорливыми иноземцами, накушались заморских странных сладостей, напились крепкого ароматного чая и даже накупили цветастые халаты с павлинами для матушек и сестер. Павел очень хотел купить такой же и для Айнур, но совместно мужским разумом решили, что неприлично дарить деве такие подарки. Потому кавалер приобрел девушке лаковую шкатулку и веер с ручной росписью.

Удалось прицениться к некоторым товарам, которые могли заинтересовать Мустафина, узнали принятые обменные курсы. Хотя уже была разрешена торговля на золотую монету, все равно чаще торговали на обмен. Китайскую и монгольскую сторону интересовали российские медь, железо, пшеница, пенька, бакалея, крупчатка, мед, масло, мороженая рыба, свечи, железные изделия, кожа различной выделки.

Зато в Россию могли поставить шелковые и хлопчатобумажные ткани, фарфор, сахар, золото, серебро, жемчуг, но главное – чай. До девяноста пяти процентов стоимости российского импорта из Китая составлял именно он.

Именно среди торговцев чаем Авдеев встретил своего земляка Ивана Бороду. Встреча была неожиданной для обеих сторон. Как оказалось, Иван в Кяхте стал савошником, то есть человеком, который занимался сортировкойи упаковкой чая в воловьи шкуры для защиты его от влаги. Только в этом удивительном городе могла существовать такая профессия. Поскольку Иван не мог отвлечься от работы, они с Федором договорились встретиться и поговорить вечером.

Вообще очень интересным оказался процесс подготовки чая к продаже и перевозкам по стране. Чай из Китая привозился многих видов и сортов. Его можно было приобрести россыпью, в ящиках, прессованным в плитки или скатанным в шары. После сделки с купцом, его готовили для перевозки по России, герметично упаковывали. У сибиряков было преимущество: они пили чай свежего урожая, а жители европейской части страны, в том числе сам императорский двор, употребляли чай прошлогоднего урожая, поскольку доставка была очень долгой – до девяти месяцев при неспешных движениях караванов.

Когда довольные путешественники вернулись в гостиницу, оказалось, что их ждала записка от купца Перлова. Он приглашал гостей города на ужин в кругу семьи.

***

Семейный ужин у купца Перлова был одновременно помпезным и простым.

Манеры у домочадцев были вполне обыденные, незамысловатые, а вот сам ужин, очень обильный по количеству блюд и объему горячительных напитков, казался прелюдией к банкету. Правда, в домашней обстановке купеческая семья предпочитала привычные, сибирские кушанья и питьё. Изрядным количеством пельменей не ограничивались. На столе было жаркое из гуся, рыбное тельное, заливной судак. Кроме того, стояли грибы, редька, толокно, соленая черемша, моченые дикие яблочки. Высокими горками лежала горячая выпечка: пироги с различными начинками, в том числе, с сушеной черемухой, и пышные шаньги.

Хлебосольный хозяин потчевал гостей наструганной тонкими пластинками рыбой строганиной. Он уверял, что это самая лучшая закуска к «беленькой».

Закормив приезжих до потери сознания, хитрый купец принялся потчевать их различными видами чая, а сам рассказывал, кто каким образом его пьет.

– Ох, господа, кто как только не изгаляется с чаем! Слыхали, что такое «затуран»? Нет? Это кирпичный чай с добавлением соли, молока и поджаренной муки. Вкуснотища! С мороза – самое то! А ближе к северу Сибири пьют «пережар» – когда добавляют в чай муку, пережаренную на рыбьем жире. А мы вот в семье уважаем крупнолистовой, с веточками, и пьем его с молоком. Пробуйте, господа. Такого свежего чая вы в ваших Петербургах и прочих Европах не попробуете.

В Рассее чай все пьют, а за границами-то он дорог. Говорят, иноземцы сильно удивляются, что у нас в самой бедной семье напиток вкусный имеется. У них не всем он доступен, а у нас – пожалуйста, пей, согревайся, да сил набирайся. В любой самой малой харчевне подадут самоварчик.

Как гости не старались соблюдать умеренность в еде и питье, но выползли из-за стола изрядно отяжелевшими.

Купец-миллионщик – это всегда акула. Выгоду свою увидит всегда и постарается извлечь для себя максимальную пользу.

Николай и Павел даже не вспомнили, что вчера на пиру говорили о своей миссии от купца Мустафина. Но, видимо, говорили, потому что Перлов, как только перешли к нему в кабинет, заговорил именно о ней. На Нижегородскую ярмарку он уже давно поставлял чай, но его интересовало постоянное партнерство с поставщиком пшеницы. Поэтому он с пристрастием выцарапывал у слегка удивленных напором парней сведения о купце и его запросах. Его интересовало все: чем торгует, с кем партнерствует, что ищет, какие имеет обороты.

Не ко всем вопросам Павел был готов, не все знал, но личное письмо от Перлова взялся доставить.

Долго потом говорили о месте Кяхты в товарообороте России, о том, что с открытием Суэцкого канала продажи чая не уменьшились, правда, возят все больше дешевые сорта чая, но в больших количествах. Да и переориентироваться получилось на торговлю с Монголией.

Довольные встречей с местным воротилой, братья направились в гостиницу. Оказалось, что Авдеев уже вернулся со встречи с Иваном Бородой.

***

Парни удивленно понаблюдали за своим наставником, сосредоточенно собиравшим вещевой мешок в дорогу.

– Федор Ильич, голубчик, а что произошло?

– Ребятки, я напишу генералу покаянное письмо. С сегодняшнего дня наши пути расходятся. Я не могу больше вас сопровождать. Вы взрослые парни, справитесь со всеми трудностями. Я в вас верю, а мне надо ехать.

– Куда? Федя, говори, что случилось? Что этот Борода тебе наговорил?

Федор затянул мешок и повернулся к братьям:

– Ничего особенного. Просто мне надо ехать по личным делам. Простите, если не оправдал надежд. Может, вам лучше вернуться домой.

– Федя, при чем тут надежды. Ты не такой человек, чтобы так просто бросить порученное дело. Что случилось?

– Говори, мы не отстанем от тебя.

– Придется отстать. Тут дело, которое я не имею права не сделать. Конечно, вас мне тоже не хочется бросать, да и не по совести это будет. Давайте сделаем так, вы езжайте в Читу. С этим вы справитесь точно, сложного ничего нет. Я подъеду позже. Если через месяц не появлюсь, то уже не ждите меня. Тогда или возвращайтесь домой в Петербург, или по весне езжайте на Шилкинский завод, оттуда сейчас сплав идет. Там проситесь на любое судно, даже на плот по Амуру. Из Читы пишите генералу, пусть решает, каким путем вам потом возвращаться.

– Ну, все понятно, Федя. Ты уже все решил, только нас не спросил. А мы с тобой.

– С тобой. Твое дело можно сделать и втроем.

– Нет, ребятки. Это мое дело, личное, кровное. Езжайте сами. Вы нормальные парни, и сейчас уже совсем не такие, какими были совсем недавно в Петербурге. Вы очень изменились и с дальнейшей дорогой справитесь без меня. Мне жаль, что я не оправдаю похвальных рекомендаций адмирала Невельского и подведу его тем самым в глазах генерала Ястребова. Но у меня свое дело, свой путь.

Месяц ждите меня в Чите, но я могу не вернуться, это честно говорю. Жалко, что так получилось. Я хотел вас повозить по казацким станицам. Вы такие славные ребята стали, совсем не скажешь, что важные господа, генеральские сын и племянник. Вам бы точно там понравилось, ну да что уж сейчас говорить.

Показалось или нет, но в глазах Авдеева мелькнула слезинка.

– Отлично, Федя, вот вместе дело твое сделаем и поедем в Читу, а потом по Амуру сплавимся.

– Нет, Пашка, еще по казацким станицам поедем. Я настаиваю. Говорят, казачки – прелесть как хороши. Это надо проверить. А кто там Херувимчика будет сдерживать, чтобы не хулиганил и Айнурку не забывал?

– Правильно, Коля, вот сам и проверишь, только осторожно, там еще и казаки – лихие ребята есть, а они шутки не любят шутить. Федь, ты как собирался ехать? Нам тоже заплечные мешки собрать?

Перепирались долго и громко, но все же удалось братьям узнать, в чем дело. Нелегко дался этот разговор Федору, тем более что тяжелую историю пришлось рассказывать дважды за короткий промежуток времени: один раз Лиде, а сейчас парням. И наверно получилось так подробно, потому что пришло время выговориться.

То, что у Федора была когда-то жена, да сгинула, ребята знали, только подробностей не ведали.

Хорошо, что фирменная настоечка Тимофеича была в номере, только она развязала язык, когда все трое уже сильно набрались.

– Эх, братцы вы мои милые! Бабы такой народ! Вот живешь ты себе и живешь спокойно, на душе все хорошо, а тут раз – и все! Ты уже сам не свой и надо тебе эту бабу, женщину, то есть, на веки вечные в радости, в горести и вечное пользование. И прикипаешь ты всем сердцем к веселым глазкам и пухлым щечкам, которые только целовать и миловать надо. Так у меня и случилось.

Аринка моя озорная и жизнерадостная была. Целыми днями песни пела про небушко, ясное солнышко и цветочки на лугу. Я ее на ярмарке в первый раз увидел, когда она с подружками смотрела представление театра. Показывали спектакль про любовь. Сначала, наверно, что-то печальное было, потому что она почти плакала. Мне так хотелось надавать этим артистам, которые заставили пригожую девушку печалиться. А потом, наверно, все хорошо стало, потому что она вдруг стала довольная и радостная. Я сам смотреть спектакль не мог, все наблюдал, как она переживает, как улыбается. Хотелось прижать к себе и не отпускать. Моя! Никому не отдам!

Потом всю ярмарку, как дурак малолетний, за ней ходил. Она с подружками на карусель кататься – и я за ними, она в лавку ленты покупать – и я недалеко стою. Она потом с родителями домой поехала, а я как чумной до утра вокруг деревни ходил. Так она мне сразу по нраву пришлась. Я почему-то даже лицо ее не запомнил, а вот только глаза прикрою – и щечки с ямочками вижу и косу темную, которую она постоянно теребила.

Вообще плохо помню, что потом было: как сватался, как дом готовил к свадьбе, саму свадьбу отрывками помню, только как ее батюшка ручку мне передал Аришину. А ручка холодная была, вся дрожала! Я потом ее не выпускал из своих рук, и она постепенно отогревалась. Успокоилась моя лапонька.

Как зажили мы потом! Братцы! Душа в душу жили! На руках ее носил, а она расцветала с каждым днем все краше и краше. Целый день по дому да по хозяйству порхала. Только на минутку присядет, и снова вскакивает: «Феденька, ты пирогов со свеколкой и морковкой хотел, пойду тесто налажу!» А уж как с поля встречала! Летела навстречу! Глазки сверкали, как маленькие звездочки! Мне тогда казалось, что всегда так будет, и счастье полное мне от боженьки дано. Все хорошо было, только деток бог нам долго не давал.

Федор замолчал и долго смотрел в окно, не обращая внимания на катящиеся по небритым щекам слезы.

– Отмолили мы детишек, понесла Аринка. Уж такая счастливая была! Все пела и приданое детское шила-вышивала. Как минутка свободная выдается – так она что-то маленькое в руках тетешит и украшает. Хотела, чтобы дитятко народилось красивое, здоровое, и чтобы всегда счастливое было.

А тут в деревню нашу манчжурский купец Иркан заявился. Пошла к нему Ариша тканей и ниток прикупить. Вернулась смурная, на вопросы не отвечала, говорила только, что голова немного болит.

Ну и вот. Если бы у меня тогда была такая голова, как сейчас, я бы сразу понял, что надо меры принимать, а я поверил ей, что ничего не случилось. Сейчас понимаю, были плохие сигналы, да я, глупый, внимания не обратил. Мне бы к Иркану сразу самому идти, ведь было же понятно, что после этого ублюдка она стала сама не своя. А я не пошел. Все какие-то дела, дела глупые. Иркан задерживаться у нас не стал, уехал в соседнюю деревню. А тут еще наши мужики отправились в тайгу шишковать, и я с ними.

Нисколько, ни полстолько плохих мыслей не было. Собрался, взял еды на два дня, с Аринкой шутил, что привезу шишек, всю зиму будем щелкать. Обещал, как приеду, люльку начать делать для дитятки. В лесу все как обычно было, в душе никакой смуты не чувствовалось, – Федор судорожно вздохнул, – а домой пришел, никто не встречает. Ну, думаю, к соседке пошла, сейчас прибежит. Захожу в горницу, а там все вверх дном. Как будто вещами кидались, все разбросано. Я бросился по соседям.

Кто-то вспомнил, что приказчика Иркана видели. В общем, собрались мы с мужиками и пошли в ту деревню, где должен был быть Иркан. Не помню, как шли, как пришли, как Иркана искали, как парнишка тот прибежал, который кричал, что Аринка на дальней выселке убитая лежит.

Мужики потом говорили, что озверел я сильно, свои боялись ко мне подойти. В общем, нашли мы растерзанную Аринку, с разрезанным животом. А там… В общем, не знаю, как я выжил тогда, как перенес похороны.

Только два года после я, как бешенный, носился по деревням, искал Ирканову кодлу. А его как корова языком слизала. Только услышу, что его где-то видели, я мчусь туда, а того уже нет, и никто не знает, куда делся.

Сильно лютовал я тогда, парни. Сильно. Не ведал, что творю. Совсем зверем стал. Прозвище мне тогда люди дали – Федор Лютый. Только на свое счастье встретил старца Питирима. Он со мной о душе говорил, успокаивал. Я однажды чуть не прикончил его, когда он говорил, что надо смириться и простить нехристя. В последнюю секунду увидел его мудрые старые глаза и нагайку опустил.

Вот так с тех пор и живу. Отправился с Невельским в поход по Амуру, голодал, холодал, выбивал память о страшной картине на выселках, как Аришка растерзанная лежит и какие муки адские перетерпела. Там в заливе Счастья Геннадий Иванович Невельской с супругой своей Екатериной Ивановной и дочкой маленькой жил. Вот ведь, образованная женщина, в Смольном воспитана, а жила, как простая женщина среди нас. Геннадий Иванович все по экспедициям ездил, кто чем мог помогали его женушке. Я все делал для того, чтобы облегчить жизнь храброй женщине и малышке, как мог заботился. Геннадий Иванович и приметил меня и мои старания.

Федор помолчал.

– И вот Ваня Борода сказал, что Иркан здесь совсем рядом, остепенился и постоянно живет недалеко от Верхнеудинска. Ребята, мне надо туда, не могу я жить, зная, что эта гадина живая ходит по земле.

Здоровый, сильный мужчина лежал на полу, громко плакал, выл и звал свою Аринку. Потрясенные парни не знали, как поддержать своего наставника, который впервые показал свое горе. Наверно, надо было просто помолчать.

В конце концов, Федор уснул. Слегка протрезвевшие от страшной истории братья принялись за дела. Какого-то другого варианта для них не было. Николай принялся собирать вещи, Павел побежал к Перлову за письмом Мустафину, потом на почтовую станцию договариваться насчет экипажа. Не зря в гостинице остался именно Николай, потому что Авдеев проснулся и попытался удрать через окно, но был пойман и отчитан в самых нецензурных выражениях.

Экипаж наняли и оплатили до Читы. Полученная заранее подорожная позволяла это. Последний ямщик, который въедет в Читу, должен был вещи доставить до почтовой станции с сообщением, что владельцы прибудут в течение месяца.

Решили, что Николай, Павел и Федор доедут на этом экипаже только до Верхнеудинска. Дальше только на лыжах, тайно и чтоб никто не догадался, зачем этой тройке мужчин требуется купец-молодец манчжурский Иркан.