14. Алиса

— Ты даже не представляешь, насколько я голоден, — Сергей ловит пальцами мой подбородок, смотрит прямо в глаза, и мне ничего не остаётся, как ответить тем же. — У тебя янтарные крапинки на радужке.

— Хм, никогда не замечала.

Действительно, не видела ни разу каких-то там крапинок — обычные карие глаза у меня, — но Сергей кивает задумчиво, такой серьёзный сейчас.

— А ещё у тебя ямочка на щеке. Когда улыбаешься искренне, она всегда появляется, я заметил.

— Ты вообще всё-всё замечаешь? — спрашиваю, обвивая его шею руками, льну ближе и кладу голову ему на плечо.

Мы ведь всё так же сидим в машине, спрятавшись за тонированными стёклами, и я на его коленях, а пальто становится вдруг жутко тесным, лишним. Хочется его стащить с себя, выбросить куда-то, но и момент разрушать не хочется.

— У меня намётанный глаз, — усмехается. Ловит прядь моих волос, выпавшую из пучка, наматывает на палец и слегка дёргает. Не больно, но волнующе. — Из меня бы вышел хороший следователь, но я всего лишь архитектор.

— Жалеешь, что всего лишь архитектор? — поднимаю глаза, смотрю на Серёжу сверху вниз и, не сдержав порыва, касаюсь пальцами щетины на подбородке. Мягкая…

— Боже упаси, ни разу в жизни не пожалел о своём выборе. У меня и дед им был, так что я, можно сказать, пошёл по семейным стопам.

Серёжа замолкает, и тень проходит по лицу, но мне не понять, что это за эмоция. А может быть, воспоминание? Не разобрать.

— Кстати, именно мой дед когда-то спроектировал здание Сосновского Дома культуры, — улыбается, и таким гордым сейчас кажется. — Потом я обязательно дам тебе шанс восхититься гениальностью моего предка. Когда не буду таким голодным.

— Что-то мне подсказывает, что ты говоришь не о пирожках с мясом и не о борще, — успеваю сказать, прежде чем Серёжа снова целует меня.

Значит, угадала.

Его язык тёплый и влажный, и привкус кофе щекочет рецепторы. Руки моего затерявшегося на долгие годы в пути принца каким-то образом оказываются на моей спине, под до этой секунды наглухо застёгнутым пальто, ласкают кожу сквозь ткань блузки. Я придвигаюсь теснее, ощущаю уплотнение в ширинке, немного сдаю назад и снова вперёд. Сергей отвечает стоном, прикусывает мою губу, а я пытаюсь то ли разорвать на нём одежду, то ли разгладить все складки на кашемире.

— Рискуй, Алиса, — говорит, и голос его хриплый вибрацией под кожу. — Нас никто не увидит, я гарантирую тебе. Не бойся, расслабься. Мы не делаем ничего плохого, мы просто целуемся.

Но я не даю ему сказать что-то его: целую жадно в ответ. Кладу всю свою жизнь ему на руки, отдаю всю себя, впервые за очень много времени потеряв голову. Моя безрассудность пугает, но я не хочу об этом думать. Я просто хочу целоваться.

— У тебя потрясающая грудь… я тебе говорил об этом? — Сергей проникает руками под мою блузку и накрывает полушария ладонями. — Идеально.

Я краснею от этих слов, от его откровенности. И страхи отступают, когда он сжимает мою грудь сильнее, и искры удовольствия разлетаются перед глазами.

— У тебя волшебные руки, — выдыхаю, когда он сдавливает пальцами ставшие очень твёрдыми соски, и порочная улыбка, в которую успела влюбиться безоговорочно, расплывается на его губах.

Сколько мы ещё целуемся? Я не знаю. Время перестаёт существовать, когда столько удовольствия дарят руки, губы, слова — высказанные и нет.

Но да, парковка перед танцевальной школой — не то место, где стоит подобным заниматься. Я понимаю это, искренне понимаю.

— Стёкла тонированы, не бойся, — усмехается, когда я всё-таки нахожу в себе силы оторваться от него и занять место рядом. — Если хочешь, можешь выйти, посмотришь сама. Присмотрись, с той стороны действительно ничего не видно.

— Ладно, поехали обедать, — взмахиваю рукой, черчу ею большие круги в воздухе, а сердце почему-то не на месте.

Не только потому, что позволила себе такую вольность — всё равно во дворе никого нет. Просто весь день не могла отделаться от мыслей о Самохине. О, каков был соблазн прыгнуть в такси, приехать домой и выпихнуть болезного за порог! Но не стала, потому что…

Потому что дура, да. Дура, которая верит, что люди иногда слышат просьбы. Да и не драться же с ним.

Сергей без долгих споров заводит мотор, я оправляю одежду, а мысли так и крутятся вокруг бывшего. Хоть бы он всё-таки смотал свои удочки вечером. Не хочу скандалов, ругни, нервов. Просто хочу быть счастливой, а Самохин пусть катится подальше.

— Кстати, как твой недомуж? — вторит моим размышлениям Сергей, и его способность читать меня, как открытую книгу и постоянно синхронизироваться со мной впервые не кажется романтичной. — Уехал?

Я вздыхаю. Тяжело и протяжно, потому что мне нужно с кем-то поделиться. Не потом когда-то, а прямо сейчас. Вернее не так. Поделиться я могу с Катей или Марго — они всегда готовы меня выслушать, они мне ближе сестёр. Но почему-то дико хочется понять, готов ли Сергей принимать меня не только, как объект желания, но и как реального человека. Человека, совершившего в этой жизни кучу ошибок, имеющего миллион проблем и забот. Обычную женщину со всеми её тараканами.

— Ещё не уехал. У него грипп.

Я слежу за реакцией Серёжи. А он… сжимает руки на руле так сильно, что, кажется, вот сейчас услышу звук ломающихся костей.

— Грипп… а вечером бодрый был. Ты гляди, грипп.

Сергей выкручивает руль в сторону, и я перестаю понимать, куда мы едем.

— Ага, сама удивилась. Внезапно его обуяла страшная хворь.

Сергей косится на меня, а я цокаю языком и качаю головой.

— И что? Две недели больничного, тёплое питьё, супчик? Уколы в зад?

Снова косится на меня, качает головой и переводит взгляд на дорогу. Впереди светофор, машина плавно, несмотря на явно испорченное настроение водителя, останавливается.

— Ты ревнуешь, что ли? — удивляюсь, хотя у него ведь на лице всё написано. — Точно, ревнуешь!

И я… смеюсь. Открыто, во всё горло, до слёз из глаз и спазма в груди.

Сергей встряхивает головой, прибавляет скорость и при первой же возможности сворачивает вправо. Там центральный бульвар, а на нём десятки крошечных кафешек и уютных ресторанчиков. Проезжаем метров триста, и останавливаемся у первого попавшегося заведения, где в это время суток люди поглощают незамысловатые бизнес-ланчи.

Сергей, абсолютно молча, распахивает свою дверцу, выходит на улицу. И когда мне кажется, что он так и пойдёт вперёд, не оборачиваясь, он обходит машину и останавливается рядом. Толчок с моей стороны, рывок с его, и вот я уже в его объятиях, а подбородок мой надёжно зафиксирован жёсткими пальцами.

— Да, я ревную, — признаётся, а я хмыкаю. — Я жуткий собственник. Просто хочу, чтобы ты знала об этом. Но я хочу знать кое-что другое. Мне это важно. Ответишь на один вопрос?

— Постараюсь.

— Ты его всё ещё любишь?

— Кого я люблю? Не поняла.

Сергей шипит сквозь сжатые зубы, качает головой. И тут до меня доходит смысл его вопроса, и так смешно становится. Действительно смешно, но я закусываю щёку изнутри, потому что вряд ли кто-то оценит сейчас моё веселье.

— Официально заявляю: Самохина я не люблю. Если надо где-то расписаться, могу и это сделать, лишь бы ты не придумывал себе всякую чушь. Могу даже кровью.

Сергей молчит. Смотрит на меня внимательно, в глаза заглядывает, ищет подтверждение моих слов. А мне нечего скрывать, потому принимаю этот безмолвный вызов с высоко поднятой головой.

— Ох уж и мужчины, вечно вам кое-чем меряться необходимо, — вздыхаю, а Сергей проводит пальцами по моей щеке.

Очень нежно, невесомо, ласково. Он молчит, хотя наверняка может многое сейчас сказать, и мне нравится эта тишина между нами.

— Пойдём всё-таки обедать, — предлагаю, и Серёжа кивает, но отпускать меня не торопится. Так и стоим, как два замерших во времени и пространстве истукана, и что-то тёплое разливается на сердце, что-то мягкое касается его, словно пёрышком кто-то решил меня пощекотать изнутри.

Мы всё-таки находим в себе силы оторваться друг от друга и войти в крошечное кафе с милейшим названием «Изумрудный город». Внутри тепло и ароматно, а большинство столиков заняты шумным офисным персоналом из соседнего бизнес-центра. Мы занимаем с Серёжей один у высоких арочных окон, а за ними покой зимнего бульвара.

— Я такая голодная, ужас, — смеюсь и прячу внезапное смущение за папкой меню.

Мысли разбегаются — мне просто очень и очень хорошо сейчас. Сергей сидит напротив и постукивает по столу пластиковой баночкой, плотно утрамбованной зубочистками. Я чувствую его взгляд на себе, и под ним будто бы голой остаюсь. Всё-таки от него так легко стать зависимой, он такой… невероятный он, вот.

— Тут всё такое жирное, с соусами, — кривлюсь, исследуя меню, а Серёжа хмыхает. — Вот, индейку тушёную с овощами буду.

— Ты всегда такую пищу предпочитаешь, да? А как же стейки, борщ наваристый, котлеты?

Кривлюсь, потому что действительно ничего из этого не ем.

— Я не привыкла к такой пище, хотя и умею всё это готовить…

— Это хорошо, — смеётся, — но разве не хотелось никогда?

— Не очень, — пожимаю плечами, потому что это правда. — Понимаешь, танцы с самого раннего детства, а мама… она всегда очень зорко следила, чтобы я ничего лишнего не съела, вечно вес мой контролировала. Очень боялась, что я поправлюсь, и мне придётся менять гардероб, партнёра и вообще с соревнований снимут.

— Сурово.

— Очень, — вздыхаю и напрочь забываю, что обдумывала будущий заказ. — Но, знаешь, сейчас я очень маме благодарна. Если бы она не научила меня дисциплине, слушала мои жалобы, стенания, я бы не смогла, возможно, выжить. Мне эти умения очень пригодились.

— Я, честное слово, восхищён тобой, ты такой боец, — Сергей говорит это очень искренне, и мне хочется улыбаться. И я делаю это, потому что вдруг чувствую, что действительно мне есть чем гордиться. Я выстояла! И это многое значит. — А мама твоя… ну, после развода. Помогала? Извини, если не в своё дело лезу.

— Мама… — тут мне становится немного не по себе, и улыбка слетает с губ, и комок у горла. — Мама у меня очень специфический человек.

— Расскажешь? — Сергей смотрит на меня, изучает. Голова чуть вбок наклонена, в глазах живой интерес, а беспокойные длинные пальцы отбивают ритм по поверхности стола.

И я думаю, что ничего плохого не случится, если я расскажу. У нас же, вроде как, отношения. У нас же отношения, да?

— Только если сама хочешь, неволить не стану. Я не очень любопытный, просто… просто о тебе мне хочется знать больше. Это же нормально, если женщина нравится.

— Нравится, — вторю эхом и глупая улыбка на губах расцветает. И мне не хочется её скрывать, отворачиваться. Пусть видит, пусть знает, что это взаимно.

— Я могу у Костика узнать, могу нанять детектива, многое могу, поверь. Но мне важно, чтобы ты мне доверяла. Только если сама захочешь, конечно.

И он улыбается так открыто и просто, что не могу ему не доверять. Потому что Сергей — тот, кому хочется забраться на ручки, свиться клубком и наслаждаться моментом абсолютного покоя. Даже если он и ревнив, как сто чертей разом.

— Мама… она очень хорошая, но она жёсткая, — вроде бы, очень обтекаемо. Но мне и самой мало этого, мне хочется рассказать больше, если не всё. Очень хочется. — Я люблю её, но с ней всегда было тяжело. И когда украла паспорт и выскочила замуж за Самохина, когда ослушалась, она устроила жуткий скандал, сказала, чтобы дальше по жизни гребла сама, раз такая умная. Да, теперь я её понимаю, но тогда… тогда жутко обиделась. В восемнадцать ведь кажется, что море по колено, все поступки правильные, а любовь будет длиться вечно.

— Мы все когда-то в это верили.

— А сейчас?

— А сейчас надо верить не в абстрактную любовь, а в человека, который рядом. Я это тоже рано понял, — улыбается, своим микрооткровением подстёгивая меня говорить дальше.

— В общем, когда Самохин брос… ушёл, мама приехала ко мне и сказала, что за любую глупость нужно платить свою цену. Ещё было что-то о том, что от хороших жён ещё ни один мужик не ушёл. Я плохо помню тот разговор, мне немного не до этого было. Маше всего год, мне двадцать и я не понимала, как вообще жить дальше, веришь? Хорошо, хоть крошечная своя квартира была, от отца осталась в наследство, не пришлось обратно под материнское крыло проситься.

Сергей молчит, а я чувствую, что выдохлась. Словно бы не своё прошлое грубыми мазками набрасывала, а мешки с камнями ворочала.

И тут я понимаю, что Сергей — единственный мужчина, кому я, пусть в двух словах, но рассказала об этом. Даже Самохин не знает, как сильно обидела меня тогда мама. Мы с ней долго не общались вообще. Лишь когда Маша пошла в первый класс, мама пришла на линейку. Принесла цветы, кулёк конфет и долго пряталась в гуще радостной родни. Никогда не видела свою маму такой… растерянной, несчастной.

— Ты простила её?

— Уйди из моей головы! — смеюсь, а пришедший за заказом официант переключает наше внимание на себя. И становится легче.

— Да, Серёжа, простила. Я и Самохина давно простила. Не умею бесконечно хранить обиды, жевать их, себя жалеть. На меня это давит.

А после мы едим. И разговариваем о Маше с Костиком, и думаем, что делать, если они действительно соберутся в ЗАГС в ближайшее время. Спорим, смеёмся, развлекаем и перебиваем друг друга байками из прошлого.

И я снова могу сказать лишь одно: мне дико хорошо рядом с этим мужчиной.