Глава 13. А что, Динамо бежит?

Воодушевившись, я невольно улыбнулся. Витаутович наградил меня немигающим взглядом и вздохнул:

— Саня, ты чего такой веселый?

Его сосредоточенность передалась мне, но мандража не было. Я понимал, что в беспредельных боях опасностей было больше. К тому же, там я действовал на адреналине, а здесь — вполне осознанно. Представились громогласный рев и овации сотен, если не тысяч зрителей, а среди них — охваченный азартом Мищенко, кричащий: «Дауай, Сашко! Врежь ему!», вот Наташа и Вадик, Мимино. Я ответственен за них, и не подведу.

Парковка возле спорткомплекса была не просто занята — залеплена машинами. Жаловались на жизнь клаксоны, хлопали дверцы, доносился многоголосый гул, хруст снега, женский смех. Пестрой толпой народ стекался под изогнутый козырек у входа, будто бы отлитый из одного куска затемненного стекла.

Внутрь не спешили лишь многочисленные телевизионщики, репортеры с фотоаппаратами, журналисты, снимающие происходящее. Вертели головами, выискивая жертву. Нам наперерез ринулась знакомая мне шатенка лет тридцати. Покопавшись в памяти, вспомнил — она брала у меня интервью после инцидента с похищением Джабаровой. Вспомнился ее бейдж: «Марина Полинович, “Лиловский вестник”».

В Льве Витаутовиче она безошибочно определила главного, сунула ему под нос диктофон:

— Здравствуйте. Вы на турнир?

Витаутович поиграл желваками, но промолчал. Видимо, оскорбился, что его не узнали, молча отодвинул ее руку и прошел дальше.

Журналистка не унималась:

— Вы какую организацию представляете?

Тренер потемнел лицом, но продолжал ее игнорировать.

Обернувшись, я ответил ей:

— Спортивное сообщество «Динамо». А вы Марина Полинович из «Лиловского вестника».

Приятное удивление на ее лице сменилось недоумением. Узнает? Нет? На мне была шапка, натянутая по брови, и куртка. Журналистка поджала губы, вспоминая, где меня встречала и, видимо, перебирая спортивные мероприятия. Не там ищете, гражданочка!

— Погодите, молодой человек! Мы встречались?

Я проигнорировал вопрос, и ее оттеснила толпа каких-то школьников.

Мы обошли съемочную группу, устанавливающую оборудование. Юная и чертовски прелестная репортерша в черной шубе собиралась брать интервью у осанистого молодого человека в куртке-дутике. У этого товарища был слишком короткий нос для такого крупного лица, с мясистыми губами и выпуклым лбом он смотрелся карикатурно, как если бы настоящий нос этого человека в детстве отгрызла собака. Подходящего не нашлось, и ему пришили, какой был, на три размера меньше.

Олег тоже заметил этого парня, набычился, толкнул Алексея.

— Лех, гля — Барик! За СКА выступает, гад!

Глаза Алексея полыхнули ненавистью. Я перевел взгляд на «Барика» — ага, вот ты каков, северный олень. То есть Юрий Борецкий, альфонс, покоритель сердца Ирины Тимуровны. А СКА, стало быть, спортивный клуб армии.

Олег остановился, шагнул к телевизионщикам и процедил:

— Здорово, Барик.

Приветствие прозвучало так, как будто Олег высморкался. Стоящий боком Борецкий глянул на нас и никак не отреагировал, повернулся к нам спиной. Оператор установил камеру, навел на него.

Лев Витаутович остановился, потянулся к Олегу, но рука его застыла в воздухе и вернулась в карман. Талант угадывать желания подсказал мне, что тренер хотел ткнуть Олега мордой в снег, чтобы тот остыл, но не стал этого делать по непонятным причинам. Желание было очень сильным, таким ярким, что мне захотелось сделать то же самое.

— Девушка, хотите узнать, как Барик… то есть, Юрий Борецкий пробился?! — крикнул Олег журналистке. — Как женщину обманул, как предал коллег? А главное…

— Не надо! — Алексей дернул его за рукав. — Не позорься, блин!

Чуя скандал, журналистка посмотрела на нас как-то кровожадно, зашептала что-то оператору, он перевел камеру на Олега — красного от злости, набыченного. Так и казалось, что вот-вот из ноздрей вслед за паром вырвется огонь. Борецкий же просто нас игнорировал.

Олег хотел убить эту мразь. Развеять на атомы. Разорвать на куски. Переехать машиной. Ну, хотя бы ледяным комом в рожу его перекошенную запустить. Не зная, как себя поведет Витаутович, я приготовился валить Олега на землю и тыкать мордой в снег. Ну точно девушка замешана в этом — как пить дать.

— Не сейчас, Олежек, — спокойно произнес я. — Остынь. Он свое получит. Сегодня.

Я говорил так, будто каждое мое слово — ледяной гвоздь, вбиваемый в горячую голову Олега. И он остыл — видимо, стравил пар через дырочки в черепе, расправил плечи, ухмыльнулся.

Посмотрел мне в глаза невидящим взглядом, осклабился:

— Получит. — Глянул на Алексея. — Получит же?

— Как два пальца об асфальт, — нарочито бодро ответил тот. — Все, валим.

Борецкий исполнял великолепное презрение, на замечая ни Олега, ни Алексея, не говоря уже о молчавшем Витаутовиче и обо мне. А еще Юрий Борецкий больше всего на свете сейчас мечтал, чтобы мы убрались отсюда и шли своей дорогой. Желание накалялось и медленно трансформировалось в жгучую страсть накостылять хоть кому-нибудь, хотя бы например этому юному ментёнку… Да это же он обо мне! Бросил, хренов жиголо, на меня взгляд искоса, и определил в сотрудники милиции.

— Эй, Баря или как там тебя… — чуть развязно заговорил я. — Слышал, тебя одна дама бросила за то, что у тебя очень маленькое достоинство. Ты эта, не волнуйся, братан, щас такое лечат. Нарастят если чо, ага. Или ты лучше совсем отрежь его, да? Зачем он бабе? Правильно, незачем. Слышал, клятые буржуи щас пол меняют? Ты эта, напиши в партком, пусть тебе путевку выделят, съездишь сделаешь операцию себе, да? И уволься лучше из рядов СКА, не позорь клуб СКА.

Название клуба СКА хорошо тем, что его можно произнести так, что оскорбится любой. Юрий Борецкий и без моей пламенной речи горел желанием свернуть мне шею, а теперь прям-таки убить возмечтал.

Олег заулыбался, Алексей издал смешок, Витаутович смолчал, хотя очень хотел мне дать подзатыльник и увести, чтобы не позорил «Динамо», зато Борецкий развернулся прыжком и вызверился:

— Ты, чмо болотное! Ты кто вообще такой? Ты козырек! Без своего карамультука ниче не стоишь! Да я тебя — одним ударом! Иди сюда, докажи, что мужик!

— Да мне че доказывать, у меня все нормально там, — я развел руками, глядя вниз. — Никто не жаловался.

Барик еще больше оскорбился и с личных оскорблений перешел на организационные:

— Да вы все гроша ломаного не стоите в своей мусарне!

Это был если не нокаут, то точно ментальный нокдаун: Барик прилюдно обнажил всю свою гнилую суть и даже не понял, что опозорился. И еще хуже для него — подставился сам.

Витаутович, улыбаясь уголками глаз, решил его добить и вежливо поинтересовался:

— Юрий Владимирович, я правильно понял, что вы назвали советскую милицию «мусарней»? Или вы так о «Динамо»? О клубе, честь которого защищали великие Яшин, Карелин, Яунземе, Санеев?

Немного зная Витаутовича, я бы на месте Барика от этой ледяной вежливости пришел бы в ужас и сбежал. По всей вероятности, Барик тоже немного знал Льва Витаутовича. Или не немного, а хорошо, а потому замер и так и стоял — открывал и закрывал рот, не зная, что сказать. Мозгов в этой пустой голове, видимо не было, потому что только сейчас Юрик-Барик сообразил, что его пылкую речь снимали. Генерал Вавилов за такое по головке не погладит и обязательно выкатит претензии армейцам.

Телевизионщики ликовали. Оператор переводил камеру то на меня, то на Борецкого. Наконец журналистка приняла решение и решила выяснить, что я за действующее лицо в ее репортаже:

— Простите, ваше имя?

— Санек. Фамилия моя Нерушимый. А вас как зовут, красивая?

Играть такого раздолбая мне нравилось, и черт его знает почему. Наверное, потому что Звягинцев никогда таким не был.

— Валерия. Я из «Первого областного ТВ». А вы участник?

— Еще одно слово, Нерушимый, и станешь бывшим участником! — рявкнул Лев Витаутович.

— Участник, защищаю честь лиловского «Динамо», — сказал я, не обращая на него внимания, и мысленно раздел Валерию так, что она покраснела. — А вы прям из настоящего телека, да? Меня покажут?

— Да… не знаю, на усмотрение редактора, — залепетала журналистка, которая до того вела себя как хищная акула пера. — Но я очень постараюсь!

— Ну вы позвоните мне, если попаду, — улыбнулся я и окончательно сразил ее сердце. — Саша Нерушимый. Будущий чемпион СССР, вот увидите!

Валерия покивала и вспомнила про Борецкого.

— А вы что думаете? Станет Саша чемпионом СССР?

— Если только по наглости, — нашелся он и добавил. — Щенок.

— Тот самый? Каналья? Не очень приятно познакомиться, — сказал я. — А я Саня. А вообще — турнир все расставит по местам.

Мы с Витаутовичем зашагали прочь. То есть он зашагал и потащил меня следом, пребольно схватив за локоть. Олег с Алексеем направились за нами сами, убоявшись участи такой. Сосредоточенные на обсуждении произошедшего, парни оживленно переговаривались и чуть не сбили с ног девчонок, волокущих огромные свертки, похожие на скрученные ковры.

— Не зеваем! — гаркнул Витаутович мне в ухо.

Мы пристроились в хвост очереди возле входа, над которым изображался плакат в стиле соцреализма: мускулистая девушка-бегунья и тяжелоатлет. А ниже ползли ярко-красные буквы бегущей строки: «Быстрее! Выше! Сильнее!»

У входа участники и тренеры называли себя организаторам, получали бейджи с фотографиями и номерами и проходили внутрь спорткомплекса. Витаутович протиснулся вперед, первым назвал меня, проорал:

— Нерушимый, иди сюда!

Огромных усилий стоило просочиться сквозь сомкнутые спины впереди стоящих. Тренер надел мне бейдж и сказал:

— В холле дежурят помощники, покажешь им это, и они проводят тебя.

Я на миг растерялся.

— Куда?

— Сперва на анализ крови. Потом — туда, где мы будем ждать свой очереди на бой. Пошел!

Я переступил порог и оказался в гудящем холле, напоминающем потревоженное осиное гнездо. Ко мне подбежал парнишка-помощник лет пятнадцати с усталым лицом и стеклянным взглядом. Одет он был в синие брюки и белую рубашку с воротником-стойкой, обеими руками держал планшет.

— Дайте ваш пропуск.

Если бы он не потянулся к бейджу, я не понял бы, что от меня требуется. Просканировав его планшетом, он кивнул своим мыслям и сказал:

— Александр, идите со мной…

Его оттеснил второй парень в таких же синих брюках и белой рубашке.

— Я проведу.

Первый парень кивнул, уступая меня коллеге, который сделал приглашающий жест, и мы начали протискиваться сквозь столпотворение. Я думал, сперва надо сдать куртку в гардероб, но там толпились, и мы туда не пошли.

Вместо этого свернули в длинный безлюдный коридор, закругляющийся и оттого кажущийся бесконечным. Тут сновали в основном помощники и помощницы, школьницы-старшеклассницы в белых блузках и синих юбочках по колено, а спортсменов не было. Начало закрадываться подозрение, что либо мы свернули не туда, либо сопровождающий меня парень очень хочет урвал минутку, чтобы спокойно сделать свои дела. Талант угадывать желания подсказал, что так и есть.

Какие именно это дела, я понял, когда мы остановились у двери в уборную, где мужская фигура изображалась треугольником острым углом книзу. Распахнув дверь, парень воровато огляделся и торопливо заговорил, как по писаному:

— Александр, с тобой хотят поговорить серьезные люди о предстоящем матче.

Я напрягся, но не выдал беспокойства, а усмехнулся. Вот так, значит. Везде камеры, и самое удобное место для подкупа — сортир. Перед тем меня морально подготовили, подсунув записку, а теперь хотят побеседовать уже по-взрослому. Но я ни с кем говорить не собираюсь, как и не собираюсь сдаваться. А самый бесконфликтный выход из ситуации — прикинуться дурачком: ничего не понял, записку не видел. Я взял пятящегося парня за плечо.

— Странное место для переговоров, не находишь? Или похоже на то, что я так напугался, что мне надо в сортир?

Парень покосился на камеру в конце коридора и затараторил:

— Мне велели привести вас сюда…

— Короче, Нерушимый, — донеслось из туалета, — иди-ка сюда на пару слов.

Голос был грубый, незнакомый, а говор какой-то не очень чистый, как будто говоривший крякал.

Парень пробормотал, что он свое дело сделал, и слинял. Я же не сдвинулся с места.

— У тебя там понос или запор? Обязательно в туалете общаться?

— Сюда иди! — прошипел голос.

— Ну точно запор. Слышь, братан, ты эта, сам как-нибудь, лады? Не люблю запах дерьма.

Насвистывая мелодию из «Убить Билла», я направился прочь.

— Ну ты, сука, дозвезделся! — в туалете рыкнули, а следом донесся топот подошв по плитке.

Я остановился, развернулся, сложив руки на груди, подождал туалетного утенка. Дверь распахнулась, на пороге появился бритоголовый здоровяк с щетиной на злом лице. Злость его была понятна — хотел спокойно передать слова босса и свалить. Причем, по его разумению, босс у него выше и круче гор Кавказа, а потому я сразу должен был бить поклоны, кивать и со всем соглашаться.

Меня это достало. Достало в прошлой жизни, но там все, на что меня хватило — это заняться бразильским джиу-джитсу, чтобы уметь постоять за себя. Здесь…

Здесь я хочу проучить этого придурка. Я узнал его, ему только нашивки «ДНД» не хватало на кожаной куртке с меховым воротником — один из охранников на рынке, который вел меня к Достоевскому. Но учить его на глазах у всех и правда не стоит.

Пока он буравил меня взглядом, я пошел к нему, пихнул плечом и зашел в туалет. Обернувшись, спросил:

— Че встал? Ты же хотел поговорить? Пойдем поговорим.

— Не борзей, — огрызнулся он.

Он не видел во мне ровню, ведь был раза в полтора крупнее и старше, и он был человеком Доста, а я — непонятным пацаном. Но, видимо, понимал, что «мясные» турниры случайно не выигрывают, потому вел себя осторожно.

— Короче, так. Записку получил?

— Это у тебя такой красивый почерк?

— Не твое дело. Короче, забудь, че там написано. Обсосы из спорткомитета заменили тебе противника на Ибру. Шансов у тебя нет, так что против тебя даже не принимают ставок.

— В курсе. И че?

— Теперь тебе нужно продержаться и проиграть по очкам. Условия те же — сотка. Большие люди хотят, чтобы ты побегал от него. Если…

— А что за большие люди? Высокие, что ли? Или просто жирные?

Мой вопрос он понял не сразу. Его лицо выразило сначала недоумение.

— В смысле высокие… — А когда дошло, он нахмурился. — Ты че гонишь?

— Слушай, я тебя знать не знаю. Приплел какую-то записку, гонишь сам про каких-то больших людей, требуешь что-то. Неинтересно.

Отвернувшись, я сделал вид, что собираюсь уйти, но он не дал — схватил меня за плечо. Перехватив его руку, я вывернул ее так, что он завалился мордой в пол.

— Отпусти, твою мать! — зарычал он и попытался высвободиться, но сделал только хуже. — Уй-уй! Ну сука тебе звездец, тебя закопают! Хочешь жить — делай, как велено!

— Кем велено? Большими жирными людьми?

— Дозвездишься!

О, как же он желал вырваться и окунуть меня лицом в унитаз. Что ж, хорошая идея. Пригодится, если клиент будет строить из себя партизана.

— Кем велено? Десять секунд, если не услышу конкретики, сломаю руку. — Сказал это спокойно, а потом затараторил: — Раз-два-пять-девять…

— Стой! Стой! — запаниковал мужик. — Ты пропустил «три»! И «четыре»! Все скажу, не ломай!

— Кем велено? — Я усилил нажим, чувствуя, что еще миллиметр, и кость хрустнет. — Имена, быстро!

— Не знаю, мне Дост велел!

— Ну ты вообще ничего нового не сказал. Ломаю!

Он взвыл и застучал свободной рукой по полу, крича:

— Досик Шустрый, это все Досик!

— Какой еще Досик? Шустрый?

— Да, да, Шустрый! Уи-и-и, отпусти!

— А ты кто такой?

— Лось! Витя Лосенко, я у Доста работаю! Меня каждый знает!

— Впервые слышу, Витя Лосенко. Значит не каждый.

Теперь он захотел подловить меня с дружками и отпинать так, чтобы я на всю жизнь запомнил, кто такой Витя Лосенко.

В туалет кто-то заглянул, ойкнул и исчез. Так-так, нужно поторапливаться, пока здесь не появилась охрана.

Я отпустил Лося и рывком поставил на ноги. Он потер место залома, пробурчал что-то злобное, но невнятно, чтобы не нарваться.

— Могу нос сломать, — пригрозил, ткнув ему кулаком в нос. — Что за шустрый Лосик?

— Досик! Ты че, пацан, с луны свалился? Досика не знаешь? Он же на химзаводе сидит! Вся Москва и Татарка под ним!

Так, судя по Татарке, Москва не та, что столица нашей Родины, а какой-то район в городе.

— Я в Лиловске человек новый, — не смутившись, ответил я. — Даже не знаю, кто у вас тут секретарь горкома, а ты мне про какого-то Тосика. Ладно, допустим, Тосик все это придумал. Тогда при чем здесь ФМ в записке? Мне пойти и самому узнать у Достоевского, что к чему? Спросить, почему его дружинник Витя Лось пишет записки и подкидывает их мне под дверь?

— Не-не, не надо! Это подстава, Шустрый затеял, он с Достом в контрах, хотел и его перед тобой подставить, знает, что ты с ментовскими трешься, и денег поднять.

— Откуда знает?

— Пробили тебя после «мясного» турнира. Кто ты да что, где живешь. Досик предложил мне просто подкинуть тебе записку и побазарить, три косаря предложил, все!

— Три косаря всего? За столько ты продал Доста? И почему предложил именно тебе?

— Я ему должен… немного. Он простил и сверху дал.

— Где деньги? Три косаря?

Он мотнул головой, мол — не отдам.

— За моральный ущерб, — пояснил я. — Или нос сломать?

Теперь Витя Лось мечтал стереть меня в порошок и помочиться на мою могилу. Но пять пятисотрублевых купюр вытащил.

Удивленно подняв бровь, я кивнул:

— Куда полтонны слил?

— Потратил, — хмуро ответил он.

Я взял полторы тысячи, две купюры оставил ему:

— Пополам, я ж не зверь. Полторы куска с учетом потраченного тебе, полтора — мне. Тебе еще перед Достоевским оправдываться, а потом объяснять Досику Шустрому, почему Саша Нерушимый отказался проиграть по очкам.

— А давай ничего им не говорить? — с надеждой в голосе спросил он, забрав две пятисотки. — Ну проиграешь и проиграешь, как получится. Я же поговорил с тобой? Поговорил. Записку доставил? Доставил. Я свои обязательства выполнил!

Сказал так гордо, что я усмехнулся:

— Ах ты умничка, возьми с полки пирожок. Обязательства он выполнил. Ну-ну. Ты еще в суд подай! Ты извини, Витя Лосенко, но доверия к тебе у меня ни на грош. Достали Мансурович здесь? Пойду поинтересуюсь, что у него за терки с Досиком и почему тот его именем мне угрожает. А потом выйду на бой и сломаю Ибре ноги.

Прозвучало это так уверенно, что Витя Лось поверил: этот пойдет и сломает.

Развернувшись, но будучи наготове, я направился к выходу. Сзади раздался рев бешеного Лося, я затылком ощутил поток воздуха, разгоняемого его кулаком, мягко ушел в сторону и мгновенно пробил в скулу.

Башка Лося мотнулась и врезалась рогами в стену. Тело начало безвольно стекать на пол. Из его разжавшейся ладони вывалились пятисотенные купюры.

Конечно, я их подобрал. Я не гордый.