Глава 16. Волком пахнет! Или барсуком!

Косясь на Борецкого, который тяжело ступал, подволакивая ногу, Олег со злорадством проговорил:

— Гляди, Лех, тяжко ему, суке, пришлось!

Алексей скривился — мол, толку-то, раз победу отдали Барику, но Лев Витаутович схватил его за затылок, притянул к себе и отчеканил:

— Ты победил, Леха, понял?

Тот слабо кивнул, и в этот момент с трибун раздался задорный мальчишеский свист и выкрики:

— Судью на мыло! Нечестно!

— Нечестно!

Кричали сыновья Людмилы, повязавшие бело-голубые шарфы, и присоединившийся к ним Мищенко. Комендант и вахтер общаги в одном лице аж побагровел, выкрикивая всякое ненормативное в адрес рефери.

— Слышишь, Лех? — похлопал его по плечу Лев Витаутович. — Народ не обманешь, он все видит!

— Так сделайте что-нибудь! — возмутился Олег, обращаясь к тренеру. — Что толку от народа, если эти уроды что хотят, то воротят?

Витаутович, начав закипать, зажмурился, вдохнул-выдохнул и объяснил то, что и так было понятно:

— Проблема требует рассмотрения. Ну напишу я жалобу, ну запустят ее по инстанциям наверх, вплоть до Русака, и что?

— Это… — начал спрашивать я, но Витаутыч по привычке ответил не дожидаясь продолжения вопроса:

— Председатель Комитета по физической культуре и спорту. И что? На это уйдет несколько дней или даже недель: бюрократический аппарат неповоротлив. Мои предъявы здесь и сейчас не стоят выеденного яйца. Даже если все спустя время решится в нашу пользу, Леша не пройдет в следующий тур. Но те, кто засудил его… Поверьте, парни, я сделаю все, чтобы в спорте их не было.

Алексей стоял бледный, опустошенный, и молчал. Из него словно ушла жизнь. Он хотел… ничего. Хотел пустоты и забвения. Поверив в чудо после моей победы, он выложился по полной, столкнулся с несправедливостью и потух.

Когда начались последние бои первого круга, мы отошли к стене. Витаутович продолжил утешать Алексея:

— Леша, ты был лучшим! Я говорил, что ты одолел Борецкого лишь раз — это не так. Все видели, что ты сейчас победил, даже мальчишки это поняли.

Тем временем боковым зрением я заметил, как охранники выгоняли с трибун сыновей Людмилы, она рассыпалась в извинениях, Мищенко угрюмо молчал. Мальчишки были настолько отбитыми, что не испытывали страха перед властью и, перепрыгивая через ряды и улюлюкая, понеслись прочь.

«А ведь Борецкий теперь вполне может достаться и мне по жеребьевке», — пришла вполне здравая мысль. Если так случится, я сделаю все, чтобы вырвать у него победу и отомстить за Алексея.

Я пытался считать, что он чувствует, но в ответ слышал лишь тишину — Леха словно потерял вкус к жизни. Вспомнилось, как показалось, что Витаутович делает выбор между мной и Алексеем, и теперь я не сомневался: он поставил на мою победу и передал силу мне… А может, просто пожалел деревенского сироту, потому что у меня было больше шансов покалечиться во время боя, чем у Алексея. И теперь я просто обязан дойти до финала и надрать Борецкому задницу.

Лев Витаутович куда-то отлучался минут на пять, пока мы с парнями наблюдали за боями.

Сразу после завершения первого круга, в котором определился мой следующий соперник, состав участников сократился в два раза. Народ с трибун из числа тех, кто поддерживал проигравших, потянулся к выходам. Диктор объявил получасовой перерыв до начала второго раунда.

Озадаченно глядя в профиль соперника на своем телефоне «Енисей», я кивнул на него и спросил у тренера:

— Лев Витаутович, это что такое?

Тренер с ухмылкой полюбовался на фотографию моего следующего противника: длинноволосого азиата средних лет, с синей лентой, перехватившей голову.

— Что сказать, красавец!

— Дай посмотреть! — Олег выдернул мой телефон из рук и загоготал: — Ну пипец тебе, Саня! Это точно каратека или кунгфуист! Уа! — Он начал довольно безобразно изображать Брюса Ли и связки ударов. — Кий-я-а-а!

Мой соперник не поленился и украсил профиль фотографиями, где он, оскалившись, раскорячивался в бестолковых позах, демонстрирующих отличную растяжку. Вот он побеждает кирпич, дерево, тощего соперника. Вот он в окружении ликующих детишек. Вот жмет руку одному, второму, третьему важному человеку. Вот с одной, второй, третьей… двадцать пятой грамотой. Ну точно названный брат Иа, заместителя Достоевского, с зашкаливающим ЧСВ.

— Позорище, — заглянув в телефон, покачал головой Алексей, который понемногу начал приходить в себя. — Как таких только допускают? Превратили спортивное состязание в какой-то цирк!

— Полегче, Леш, — угрожающе протянул тренер. — Не какой-то, а в честь дня рождения товарища Горского. Турнир символизирует, что путь к вершине доступен каждому советскому гражданину, даже женщинам!

Сексистом Витаутыч был тем еще, старой закалки — ишь ты, «даже»! В моем мире его бы уже заклевали. Я ухмыльнулся своим мыслям, а Витаутыч забрал телефон у Олега и снова изучил соперника, близоруко пялясь на экран и читая вслух:

— Михаил Ким, тыща девятьсот восемьдесят третьего года рождения, рост метр шестьдесят, вес семьдесят пять кэгэ. Увлекается боевыми искусствами, несколько лет занимался карате, тхэквондо, айкидо, муай-тай и еще много страшных букв, понятно. Член спортивной организации «Спорт для рабочих», почетный член регионального отделения союза писателей, директор организации «Юный лиловчанин»…

— Короче, многочлен, — заключил Олег и захохотал.

— Угу. Могучий карлик. Ты, Сань, поосторожнее с ним. Защищает честь завода шампанских вин «Олимпиец», чемпионом коего является.

— Вы серьезно, Лев Витаутович?

— Серьезнее некуда. Не слышал, как я Олежку воспитывал? Недооценишь — пожалеешь. Вон, Ибрагимов уже жалеет. А этот клоун Ким, как ни крути — чемпион и одолел самого Васютина. Я Васютина знаю, алкаш тот еще, но морпех. Бывший, с Тихого. Полвека прожил, а ума не нажил.

— Понял, отнесусь к Киму серьезно.

— Ну и молодец. А сейчас, Леш, поработай с Олегом, раз уж домой к жене и дочке не стремишься.

— А они тут, — посветлел лицом Алексей. — На трибуне, я с вами побуду, а потом к ним поднимусь. Все равно праздновать будем с родителями, придем на все готовое.

— Ну как знаешь, — кивнул Витаутович. — А я Саню забираю, нужно кое-что с ним обсудить. Саня, за мной!

— Куда? — удивился я.

— Поговорить с большими людьми, — бросил он на ходу.

— Это с кем? — спросил я.

— Все в твоих интересах, ты сам изъявил желание.

— Кто это и что мне им говорить…

Представилось, как он ногой выбивает дверь, и мы залетаем в кабинет, где сука Гришин и прихлебатели жрут и пьют. А тут мы такие: «Лежать, волки позорные»! Сука Гришин давится рябчиком, синеет, падает на рядом стоящего, сбивает его…

Больше ничего я спросить не успел: Лев Витаутович резко остановился, распахнул передо мной дверь.

— Сам все поймешь. У тебя десять минут.

Я переступил порог небольшого кабинета, и меня посетило чувство, что это со мной уже было, но чуть в других декорациях: за столом сидел Достали Мансурович Халилов, он же Достоевский.

— Вот и здравствуй, Александр Нерушимый, — проговорил он без интонации. — Лева сказал, у тебя ко мне дело.

Вот как — Лева. Значит, эти двое знакомы и, похоже, в приятельских отношениях. Или скорее не так: у Льва Витаутовича, как грамотного сотрудника БР, разветвленная сеть информаторов. А бывших сотрудников в этой организации, как я понимаю, не бывает.

— Что он еще сказал? — пробил почву я, усаживаясь на диванчик у стены.

— Что люди мои беспредельничают. Я тебя слушаю. Только давай быстро, меня там жена ждет, она сегодня выступает на открытии.

Я достал записку, разровнял ее и положил на стол, говоря:

— Удивили вы меня, Федор Михайлович!

Достоевский накрыл записку ладонью, придвинул к себе. Взял в руки, развернул и принялся читать, то вскидывая бровь, то поджимая губы, то возмущенно хмыкая.

— И что, ты подумал, это действительно я написал?

Больше всего на свете он хотел найти того, кто так опозорил его, уважаемого человека, и заставить сожрать бумажку, а потом…

— Нет. Я подумал, женщина мстит, запугивает. И думал так, пока в туалете ко мне не подошел лысый лоб и не начал от вашего имени угрожать.

— Так-так-так. И чего хотел?

— Переиграть ставку, чтобы я не лег, а проиграл по очкам. Этого лба зовут Витя Лось.

Если Достоевский и удивился, то вида не подал, потарабанил пальцами по столу, будто кнопки на клавиатуре понажимал, и выдал:

— Уверен, что ты не только имя Лося узнал, но и выяснил, кто за ним стоит.

— Выяснил. Досик Шустрый. Знаете такого?

Достоевский, вертевший в пальцах карандаш, замер, сломал его, сжав кулак. Сглотнул слюну и снова напустил на лицо беспечность, недобро улыбнулся.

— Интересно, на что рассчитывал? Вот же крыса, ты подумай! Причем тупая.

Достоевский задумался, мысленно примеряя на Шустрого способы возмездия. Видимо, выбрал подходящий и вспомнил обо мне, прищурился.

— Теперь ясно, почему ты за меня драться не захотел, да. Решил, что большего добьешься? Что ж, вполне обосновано. Я видел бой… — Он хитро улыбнулся. — Все поставили против тебя, да, а я что? А я нет, Саша, слышишь? Все, кроме меня. У меня чуйка на такое знаешь какая? Во!

— А нюх, как у собаки, а глаз, как у орла, — вспомнил я.

— Правильно, и нюх, и глаз, и голова. Так что я на тебя поставил немножко, туда-сюда, хорошо вышло, спасибо тебе! Выпьешь со мной кофе?

— Спасибо, нет, — поднимаясь, ответил я. — Все, что нужно было, я сказал. Мне пора, скоро следующий бой.

Достоевский посмотрел на меня пристально.

— И тебе не интересно, что о Нерушимом говорят в кулуарах?

— Желают мучительной смерти? — усмехнулся я.

— Само собой. Но больше пытаются вычислить, кто за тобой стоит. Кстати, предложение стать моим бойцом в силе.

— Спасибо, нет. Я не планирую продолжать карьеру бойца, — честно признался я.

— Даже если в Москву позовут? — вскинул бровь он.

— Даже если, — кивнул я. — Ну не нравится мне морды бить.

Достоевский посмотрел… с опаской, что ли. Рефлекторно похлопал себя по плечу, кивнул понимающе своим каким-то мыслям. Словно увидел во мне опасного противника. Ну а что — явился хрен с горы, нанялся грузчиком, сразу же шухер навел, вора поймал. Наверняка много чего разнюхал и понес тренеру, бывшему сотруднику БР… Потом парень явился на беспредельные бои, навел шороху… Стоп! Да он думает, что я и сам из БР! Свел концы с концами, прикинул, что говорится, хрен к носу, сообразил, что не просто так я занимаюсь у Витаутыча! Что ж, слухи разойдутся, и слухи эти, надо полагать, на данном этапе для меня удачные.

— Что ж, удачи, Александр! — воскликнул Достоевский. — Волк! Как есть волк! Надо же, а все думали — барсук!

— Одним словом — животное, — отшутился я, пока не начались осторожные расспросы о моей «службе в БР».

Пожав протянутую руку, я поспешил распрощаться.

По коридору шли телевизионщики — те самые, что снимали Борецкого. Оператор с камерой посторонился, пропуская меня. Молоденькая журналистка была без шубы, в строгом черном костюме. Скользнула по мне взглядом, отвернулась. Донесся мужской голос: «Это же тот, что Ибрагимова уложил». Чтобы они меня не перехватили, я ускорился и юркнул в проход, ведущий на арену. Окрик: «Молодой человек, подождите» — утонул в сотнях голосов, сливающихся в монотонный гул.

Витаутовича я увидел возле судейского столика напротив четвертой клетки — он тыкал в нос судьям телефоном с записью боя и все-таки пытался доказать, что Алексей выиграл. С ним спорили. Возле столика уже нарисовались охранники, и тренер махнул рукой.

К Олегу и Алексею, который все-таки решил остаться, мы с ним подошли одновременно, и это спасло меня от расспросов о том, куда я ходил. Сам же Витаутович ничего у меня спрашивать не стал, глянул на часы и сказал:

— Так, парни, есть еще десять минут, живенько в гальюн — душу облегчить.

Мы с Олегом переглянулись, и он пошутил:

— Так я, вот, только что. Моя душа легка, как перышко.

Олег остался, а мы с Алексеем направились к выходу, где телевизионщики убеждали охранника, что их нужно впустить. Уже знакомая миловидная журналистка, исчерпав запас обаяния, трясла удостоверением перед лицом громилы в черном, а тот твердил одно и то же:

— К сожалению, гражданка, не положено.

Увлеченная спором, она не заметила, как я проскользнул на выход.

— Кто соперник Олега? — спросил я у Алексея.

— Баринов, — ответил он. — Боксер, причем довольно сильный.

— Шансы есть?

— Пятьдесят на пятьдесят.

В туалете была такая очередь, что ее хвост торчал в коридор, а народ все прибывал и прибывал. Мы встали в хвост: я впереди, Алексей за мной. За нами сразу пристроились два парня, до того стоявшие у стенки. Выглядело это так, словно они ждали именно нас. У обоих в руках были смартфоны… которыми они хотели что-то заснять в туалете. Ну извращенцы!

Как выяснилось внутри уборной, кабинок было много, и очередь двигалась быстро. У раковины я заметил сосредоточенно моющего руки могучего карлика Михаила Кима. Снова и снова намыливая их, он поглядывал на меня в зеркало. Хм, странно, эти повторяющиеся бессмысленные движения — обсессивно-компульсивное расстройство на почве нервяка?

Когда я вышел из кабинки и направился к раковине, Ким еще был там. Не смывая рук, обернулся ко мне и проговорил:

— Добрый день, товарищ Нерушимый. А я Миша Ким, ваш соперник во втором раунде.

— А я Саша, — вполне дружелюбно ответил я.

Руки я мыл, стараясь не смотреть в зеркало, что бы не запаниковать, а потому, когда наклонил голову, заметил за спиной, как рыжий парень в белой рубашке, что пристраивался в очередь за нами, начал снимать меня на телефон. Причем старался делать это незаметно. Желание у него было простое: четко заснять все, что сейчас произойдет, чтобы шеф остался доволен. Ага…

— Скажите, Александр, вы уже, наверное, очень радуетесь, что вам попался я? — Он ядовито улыбнулся, выдавил очередную порцию жидкого мыла, вспенил его водой. — Думаете, что победа в кармане?

— Ничего я не думаю, — смутился я, потому что именно так и думал, несмотря на все предостережения Витаутыча.

— Да ладно вам, признайтесь, уверены в победе? — Голос его изменился. — Ну конечно, когда все схвачено, переживать не о чем.

Я опешил, переваривая услышанное. Он обвиняет меня в коррупции? В том, от чего как раз-таки страдает наш клуб? Вскипело негодование. Хотелось разразиться гневной тирадой, что все на самом деле с точностью до наоборот, но… Ким не хотел, чтобы я оправдывался. Он хотел меня спровоцировать и добиться дисквалификации.

Вспомнилась похожая история, правда, из футбола. Во время Кубка Америки чилиец Гонсало Хару ткнул уругвайца Эдинсона Кавани пальцем в задницу, за что получил по морде. Кавани дисквалифицировали. Лишившись одного из сильнейших игроков, сборная Уругвая проиграла.

— Выключите Гонсало Хару, товарищ Ким, — невозмутимо сказал я и принялся мыть руки, то и дело поглядывая как парень, стоявший позади Алексея в очереди, готовится снимать потасовку.

Возможно, в этом мире Гонсало Хару вообще нет в футболе, и этого инцидента тоже не было, но мои слова возымели действие — Ким завис, выпучив глаза. А потом, видимо, собрался повторить подвиг Гонсало, причем как положено — с мылом. Но я, сместившись в сторону, выставил блок и отбил его скользкую от мыла руку.

Тогда он стряхнул капли воды мне в лицо, забыв о манерах и приговаривая:

— Ты что несешь, глупый вьюнош? В той деревне, откуда ты прибыл, на человеческом языке говорят?

Голос у Кима звучал противно, как-то скрипуче, до вибрации в костях. Он продолжал сыпать оскорблениями, причем такими, словно пытался задавить интеллектом. Впрочем, интеллект у него самого был примитивный, заточенный на зубреж классиков и выдачу их мыслей за свои.

Когда ничего не сработало, он перешел на более общие оскорбления:

— Вся ваша мусарня продажная до мозга костей, кровососы на теле пролетариата!

Несмотря на то, что разум все понимал и требовал не реагировать, в юном теле возбурлили гормоны, требующие расправы над уродом — и не расти трава! Я стиснул зубы, сжал кулаки, а в груди снова вспыхнула звездным огнем точка — пока еще малюсенькая, меньше пылинки, но она разгоралась, от нее выстрелили многочисленные тончайшие паутинки неведомой мне силы, дублируя кровеносную систему…

Не в силах совладать с этой бурлящей во всем теле энергией, я попытался переключиться с хающего меня Кима на попытки объяснить происходящее: энергия проявляется, когда мне это нужно? Когда мне грозит опасность? Когда я чувствую несправедливость?

Мысли ускакали в разные стороны, все внимание перескочило на нелепого Мишу Кима, который топорно, но успешно пытался добиться своего — чтобы я его ударил.

Но ситуацию спас Алексей, схватил могучего карлика, развернул и топчущим под зад придал ему ускорение. Удар, куда Алексей вложил всю накопившуюся злость, был такой силы, что Ким, зацепив несколько человек, стоявших в очереди, вылетел в коридор.

Алексей выскочил следом. Донесся глухой удар и вскрик. Невольно я рассмеялся — так забавно выглядел полет, успокоился, и солнце внутри тоже.

Я шагнул к рыжему парню, снимавшему потасовку, и выхватил у него телефон. Это его ошеломило, он даже не стал возражать, особенно когда я сказал:

— Большое спасибо за фиксацию неспортивного поведения Михаила Кима. Судейская комиссия внимательно рассмотрит видеозапись.

Суровый мужчина, стоявший в очереди, обратился ко мне:

— Саша! Нерушимый! Я это, я все видел! Могу подтвердить, что имела место провокация!

— А ну отдай! — вдруг проснулся рыжий и попытался вернуть телефон.

Я выставил блок, парень зашипел, а мужчина взял его на удушающий, приговаривая:

— Остынь, шкура! Все видели, как ты пытался компромат вылепить!

Выбежав в коридор, я увидел, что Ким уже вскочил и принял стойку возбудившегося скорпиона. Напротив, опустив руки, стоял почему-то очень довольный собой Алексей. К месту потасовки стягивались зеваки, в том числе — телевизионщики, которых так и не впустили в зал для бокса.

— Нерушимый меня ударил! — жаловался Ким и искал оператора. — Нет чтобы в честном бою! Сзади! Требую дисквалификации! Меня все знают, я Миша Ким! На меня оказали давление! Повторяю, меня ударил Нерушимый!

— Спокойно, Миша, я Поддубный, а не Нерушимый, — тронув его за плечо, сказал Алексей. — Это я тебя пендаль под зад влепил, на меня и жалуйся.

Подумалось, что туалет — самое темное, мутное и опасное место турнира, где с людей слетают маски и бурлит… Страсти, в общем, бурлят.

К Киму подбежал крепкий лысый очкарик с глазами чуть навыкат. Оглядел поле боя и воскликнул:

— Михаил, что тут происходит?

Прочитав бейдж, я понял, что это директор завода «Олимпиец» — тот самый завод, который представляет Миша Ким. И тренер не просто так тут появился. Он должен был засвидетельствовать нападение на Кима, да не вышло.

— Я его ударил, — улыбнулся ему в лицо Алексей.

— Ты?! — Глаза лысого, увеличенные линзами очков, стали ее больше.

— А вы ожидали, что это буду не я? — задал встречный вопрос Алексей.

Из туалета вышел тот суровый мужик, что придушил второго засланца, указал на Кима и сказал:

— Вот этот коротышка провоцировал парней из «Динамо», я все видел.

— Этот динамовец меня избил! — пожаловался Ким, кивая на Алексея.

Тренер больше всего на свете хотел, чтобы избил Кима не Алексей, а я, но, как говорится, «если бы да кабы». Подойдя к Алексею, я сказал:

— Лех, спасибо, конечно, что вмешался, но зря. Я не собирался реагировать, а тебя теперь точно дисквалифицируют, Гришин постарается…

Он отмахнулся:

— Это мой последний турнир. Я так решил, и мне пофиг, как они меня накажут. Семья дороже, да и жена волнуется, что меня поломают. Беги, скоро начнутся бои. Витаутович сожрет. А я сам разберусь, не маленький.

Хищно улыбнувшись, он развернулся к тренеру, чтобы отражать нападки. Лишившийся телефона засланец тихо стоял в сторонке — видимо, старался скрыть свой провал.

Я подмигнул заметившей меня журналистке и побежал на арену. Причем бежал очень осторожно, опасаясь, что какая-нибудь гнида бросится мне под ноги, подставит подножку или схватит за причинное место. А может, войдя в сговор с сукой Гришиным, проломится пол под моими ногами.