Глава 18. Вовремя предать — это не предать. Это предвидеть!

— Не понял? — спросил я, обалдевший от его наглости.

Рефери сделал вид, что ничего не говорил: посмотрел недоуменно, а потом вслед за Бабичем, почему-то подволакивающим ногу, прошествовал к выходу.

Ну ни хрена себе расклад! Совсем страх потеряли. Берега попутали… Охренели! Жажда справедливости била копытом и жаждала ринуться в бой, бить, рвать, доказывать, но здравый смысл натянул удила. Тпру, Саня!

Стараясь переварить услышанное, я неторопливо направился к выходу из клетки, где меня ждал Витаутович с неизменной бутылкой воды. Олега с ним не было — видимо, серьезно травмирован и еще не пришел. Этот бой совсем меня не утомил, я даже не запыхался, но глоток воды сделал.

В соседней клетке начался бой — последний в отборочном туре. Набежали уборщицы и сотрудники в синей униформе, которые начали демонтировать освободившиеся клетки. Помощники затащили какие-то коробки, принялись их вскрывать.

— Молодец, Саня, — оценил Лев Витаутович, посмотрел мне в лицо. — Что-то случилось?

— Рефери мне угрожал, — скрипя зубами, проговорил я и повторил его слова: — «Послушай совет — снимайся, пока цел».

Витаутович раздул ноздри и поджал губы. Шумно выдохнул и сказал:

— Я не заметил, что он вообще что-либо говорил.

— А он спиной к вам стоял. Что вы об этом ду…

Меня перебил громогласный диктор:

— Дорогие гости турнира! Неофициальная часть закончена! Просьба покинуть зрительские места и арену для подготовки ее к главному событию года, которое начнется через сорок минут, в двенадцать ноль-ноль! Вашему вниманию представлены многочисленные аттракционы в подтрибунных помещениях, к вашим услугам кафе и рестораны спортивного комплекса «Центральный»…

С неодобрением покосившись на орущего ведущего, Витаутович кивнул на выход, куда ломился народ, образуя столпотворение. Потолкавшись с полминуты, мы прорвались в коридор и направились вглубь, где поменьше людей, встали возле стены, и тренер ответил на мой вопрос:

— Да брось, Саня, чего сейчас об этом думать. Будут тебе подкидывать сильнейших противников одного за другим, чтобы до финала ты вымотался. Но сильнее Ибрагимова вряд ли найдут.

— А есть мысли, зачем они это делают? — поинтересовался я.

— Мысли есть, — проворчал Витаутович. — Помнишь, я тебе говорил: победить в таком турнире — это практически все равно что выиграть в спортлото? Люди вкладываются в молодых и перспективных бойцов, чтобы те потом, добившись больших успехов, вернули им долг сполна. Наверняка сука Гришин с местной верхушкой людьми уже решил, кто будет победителем в этом году и кому ехать в Москву делать карьеру.

— А я в эту схему не вписываюсь, — вздохнул я.

— Нет, Саня, не вписываешься, — ответил тренер. — Ладно, хрен с ними, пошли отсюда.

— Как Олег? — спросил я, направляясь за ним.

— Сам увидишь и спросишь, он в ресторане место нам держит.

— В ресторане? — переспросил я.

Отвечать Витаутович не стал. Да и не смог бы он нормально ответить — нас поглотила людская круговерть. Посетители расходились, стояли в гардеробную за своей одеждой. Проигравшие бойцы и их тренеры ломились в столовую — вкусно, а главное бесплатно поесть напоследок.

Протискиваясь сквозь толпу, я думал, что выжить в такой толчее — квест посложнее некоторых боев.

Витаутович остановился напротив зеркального стекла со светящейся надписью в виде морозного узора: «Ресторан». Перед нами разъехались двери, и оказалось, что это заведение, как и столовая, был двухъярусным. О чем-то страдала скрипка, спорящая с саксофоном, но в полумраке виднелись лишь силуэты музыкантов. Усатый швейцар у входа сперва преградил нам путь, потом поприветствовал нас спросил, забронировал ли за нами столик. Лев Витаутович сказал:

— Тирликас, стол номер девять.

Швейцар щелкнул пальцами, и к нам степенно подошел официант, солидный мужчина лет тридцати пяти, в белоснежной рубашке, с бейджем «Борис». Вспомнился эпизод из фильма, когда герою казалось, что в подобном ресторане его вот-вот разоблачат: «А ты, мальчик, что здесь делаешь?»

Вслед за ним мы направились мимо столиков, мимо музыкантов в самый конец зала, где были лестницы на второй ярус. Возле них стояли по два здоровенных швейцара, намекая, что простому смертному туда путь закрыт. Над стеклянной стеной висел огромный экран, где, вероятно, будут транслироваться бои. Наверное, элита, приехавшая на турнир, когда устанет, будет коротать время здесь — без отрыва от процесса.

Занят был каждый второй столик, свободные были сервированы пустыми приборами и ждали посетителей. Под живой пальмой висела клетка с крупным попугаем, который, завидев нас, возбудился, забегал туда-сюда и крикнул:

— Привет, добро пожаловать! Привет! Гарри молодец! Гарри добро! Добро покушать!

Олег сидел на стуле с высокой спинкой, больше похожем на трон, и о чем-то сосредоточенно думал. Его травмированная рука покоилась на перевязи. Он так погрузился в мысли, что заметил нас, только когда Витаутович развалился на диванчике и сказал, потирая руки:

— Саня, непонятно, каким по счету ты будешь драться, потому ограничишься коктейлем, а мы с Олегом возьмем борщеца. Может теперь себе позволить, к сожалению… М-да… — Он хмыкнул, посмотрел на официанта. — Борщ, двоим. Котлеты, две порции по две штуки. Пюре, две порции. Один коктейль молочный для спортсменов.

Официант забил заказ в планшет, повторил его вслух, чтобы уточнить, все ли правильно, и удалился. Олег с ненавистью смотрел ему в спину. В принципе, его злость понятна, но… Но он хотел уйти, потому что… Я впервые считал то ли мысль, то ли эмоцию. Он ненавидел нас за то, что проиграл.

— Вы бы хоть спросили, хочу я те котлеты или нет, — пробормотал он, перевел взгляд на меня — на Витаутовича смотреть боялся.

Кажется, я догадался, что будет дальше.

— Я не понял. У тебя ко мне претензии? — Витаутович взглядом пригвоздил его к спинке стула.

— Да понятно всё с вами, Лев Витаутович.

Тренер напрягся.

— Что ты мне хочешь сказать, Олег?

— А то, что на хер мне ваше «Динамо» не сдалось! — прошипел он, упершись в стол и глядя на Витаутовича — Никакой пользы от вас нет! И если вы не можете обеспечить своим спортсменам элементарное — условия труда, значит, тренер вы говно. И «Динамо» ваше говно! Мне серьезные люди контракт предлагали! Деньги, квартиру, машину! Все, чтобы я за них бился! А вы мне? — Он скривился и передразнил: — «Честь мундира, честь мундира».

— Честь мундира! — гаркнул попугай.

Витаутович молчал. Смотрел на Олега и молчал, и из его взгляда уходила жизнь. А может, это уходила жизнь из Олега во взгляде тренера? Он смотрел на него, как на что-то дохлое.

— Это все претензии? — вскинул бровь он.

— Хочешь перейти на темную сторону ради печенек? — обратился я к Олегу.

Естественно, он не понял мем из другого мира, построенный на чуждых аллюзиях, побагровел до кончиков ушей.

— А ты вообще… дебил малолетний. Что бы ты понимал?..

— Что я понимаю? То, что ты пошел по стопам Барика, — парировал я. — Но остановиться еще не поздно.

На языке вертелось: «Я чувствую в тебе борьбу» — но это была неправда.

Олег так вытаращился, что, казалось, его глаза лопнут. Швырнул деньги на стол и убежал, вернулся, забрал деньги демонстративно, и ушел уже спокойно, с гордо выпрямленной спиной.

— Клоун, — покачал я головой.

Витаутыч промолчал. Официант наблюдал за сценой со стороны и не подходил — то ли был настолько тактичен, что не беспокоил нас, то ли боялся, что ему прилетит. Он направился к нам, только когда Олег убежал.

Расставив тарелки с борщом: одну возле Витаутовича, вторую — напротив пустующего места Олега. Высокий стакан с коктейлем он поставил мне. Витаутович с бесстрастным видом начал поглощать борщ, я попытался узнать, чего он хочет, но натолкнулся на уже знакомые помехи. И что делать? Расспрашивать тренера о своей участи? Вести себя так, будто ничего не случилось?

— Пожалуйста, отмените одну порцию второго, — обратился он к официанту, тот кивнул и внес данные в планшет.

Вечный голод молодого растущего организма победил рефлексию. Не знаю, что хотел тренер, я всем сердцем и всей душой желал этого нажористого борща, да с чесночком, да со сметанкой!

— Лев Витаутович, — прервал я его трапезу, сглотнул слюну, — можно мне хотя бы половину? Честное слово, сдохну, слюнями захлебнусь прямо здесь.

— Теперь честь мундира только на тебе, — проговорил Витаутович, будто моя просьба поесть борща пятнала ту самую честь.

«Странно, — подумал я, отхлебывая коктейль. — Честь есть, мундира нет». И ведь кто бы мог подумать, что Олег так поступит, вот же уродец! Обиделся, понятно, что не защитили, но как-то по-детски поступил.

Расправившись с борщом, тренер наконец сказал, положив на стол телефон:

— В полдень начнется одна шестьдесят четвертая финала. В ней пройдет тридцать два боя., которые могут растянуться часа на три. Если твой бой во второй половине, можно борщ. Если в первой половине — категорически нет.

— На нет и суда нет, — проворчал я, а сам подумал, что теперь мне хотелось биться хоть самым последним, лишь бы заполучить борщ…

Но желание поесть борща изменилось, когда принесли пюре с котлетами! Да какое! Почти оранжевое, сразу видно — из натурального картофеля, да с маслом. Желудок взревел — он страстно желал котлет!

Взгляд Витаутовича, направленный мне через плечо, потемнел. Я обернулся и увидел Олега, садящегося за столик вместе с людьми кавказской национальности.

— Вот дурачок, — резюмировал Витаутович. — Быстрых денег захотел. Ты моложе, и то понимаешь, что они — это сыр в мышеловке. — Он посмотрел пристально и сказал странное: — Потому, Саня, — ты, а не он. У тебя большое будущее… может быть, если не разменяешься по мелочам.

Хотелось напомнить, что не собираюсь посвящать жизнь боям, но я смолчал — вдруг он имел в виду другое? Но что именно — «ты, а не он»?

У меня и у него одновременно пискнули уведомления. Я ознакомился с сообщением и выругался: мой бой был третьим. Отпадает мой борщец со сметанкой! В графе, где должно быть имя соперника, писалось: «Извините, но данная информация отображается только на главном экране арены». Третий бой… Интересно, так случайно получилось, или сука Гришин побыстрее хочет решить со мной вопрос? Что за подстава будет на этот раз?

Пока я ломал голову, допивая коктейль, Витаутович как ни в чем не бывало расправлялся с котлетой, ловко орудуя ножом и вилкой, словно выходка Олега его вовсе не задела, не расстроила. Да уж, хочешь показаться спокойным и не выбитым из равновесия, демонстрируй хороший аппетит.

Тренер прервался, промокнул рот салфеткой и смилостивился:

— После боя у тебя будет масса времени. Так что можешь съесть в столовой что-нибудь легкое мясное: рыбу, курицу.

— Вы уверены, что я э… одержу победу? А вдруг нет? Вдруг они что-то придумали эдакое?

— Смотреть бой будут сотни уважаемых людей. Некоторые поставят на тебя. Беспредельничать организаторы точно не будут.

Я усмехнулся. Откинулся на спинку стула, поглядывая на Олега, сидящего за столом с «уважаемыми людьми». В глубине зала — в полумраке было не разглядеть деталей — виднелись Борецкий с тренером и бойцами СКА, что-то оживленно обсуждающие. Самая гниль тут собралась. Аж аппетит пропал.

Я вспомнил свою победу на беспредельных боях, отвратное ощущение жалкого раба, на потеху патрициям приглашенного на пир, и пожалел Олега авансом. Ведь если Борецкий падлюка и карьерист, то Олег — просто дурачок. Вылетит из милиции, то есть из системы со всеми ее льготами и социальными гарантиями, откуда, кстати, Барик не собирается вылетать, и будет потом всю жизнь кувыркаться и подмахивать, а закончит каким-нибудь вышибалой на рынке или алкашом Димоном-Демоном на беспредельных турнирах.

Доев, Витаутович подозвал официанта, картой оплатил озвученный счет, от моего взноса отмахнулся и добавил чаевыми.

Мы вышли в холл. На этот раз там было попросторнее, только у гардеробной роились люди — спортсмены, что вылетели, и их болельщики.

Арена преобразилась до неузнаваемости: на маты постелили белоснежное мерцающее полотно с 3D эффектом. Если на него смотреть сверху, наверное, будут видны сугробы. Из разных концов зала к клетке вели синяя и красная дорожки. Все выступающие поверхности украшали мишурой, в зале установили три натуральные елки, которые наряжали помощники и помощницы. На потолок натягивали белую мерцающую сеть со свисающими снежинками.

Сегодня же Новый год! Но не чувствуется — какое может быть новогоднее настроение, когда непонятно, что тебя ждет в следующую секунду: нож под ребро или кислотой в глаза. Да-да, я и такому не удивился бы.

— Хм-м-м, — прогудел Лев Витаутович и добавил: — Васютин.

Я глянул туда же, куда и он — на огромный экран, где высветилась таблица участников, похожая на расписание вылетающих рейсов в международном аэропорту. Мой бой — № 3. Имя соперника — Васютин — выделялось красным, мое — синим, намекая, в каком углу кто будет стоять.

— Васютин? — спросил я тренера. — Вроде эта фамилия уже звучала.

— Васютин, Васютин, — довольно потирая руки, ответил тренер. — Это же тот самый, который проиграл Киму. Вон он, красавец.

Тренер кивнул на проходящего неподалеку мужика. Высокий, некогда мощный, а ныне сутулый, оплывшее лицо гладко выбрито, седые волосы — аккуратно пострижены. Нос крупный, сизый, под красными глазами мешки.

— Он же вылетел! — возмутился я.

— Именно, — кивнул тренер и пошел разбираться к судьям.

Я наблюдал за ним издали, но не мог понять, зол он, обескуражен или доволен. С таким лицом только в покер играть. Наконец он пожал чью-то руку и вернулся ко мне, привалился спиной к стене и скрестил руки на груди.

— Две новости, Саня. Одна задним числом хорошая, вторая непонятная.

— А в итоге обе хреновые, — предположил я.

— Кима дисквалифицировали задним числом за неспортивное поведение. За нападение на тебя в туалете, а в третий круг отправили пятидесятилетнего морпеха Васютина.

— Ну а непонятная новость?

— Что-то здесь не так, Саня, — обеспокоено сказал Витаутыч. — Я этого Васютина знаю.

— Вы мне уже про него рассказывали. Сказали ещё, что полвека прожил, а ума не нажил.

— Вот это-то, Саша, и странно. Он же из вытрезвителей не вылезает. У кого он там выиграл в третьем круге, чтобы попасть на тебя? Ох не к добру это.

— Думайте, Васютину нечего терять, а потому он способен на всё? — насторожился я.

Вспомнилось, как Алексей надавал тумаков Киму, его собрались дисквалифицировать, но он и так вылетел…

— Именно так и думаю, — кивнул Лев Витаутович. — Так что будь предельно осторожен. А теперь давай-ка, Саня, разминаться, чтобы мышцы не застоялись.

Оставив меня, Лев Витаутович отошел к знакомому тренеру и перестал обращать на меня внимания.

До первого боя осталось пятнадцать минут, скоро всех выгонят, и… Разогреваясь, я постоянно посматривал по сторонам. Видел суку Гришина, который периодически вылезал на трибуны и смотрел на меня. Видел алкаша Васютина, с которым мне предстояло драться. Бывший спецназовец сосредоточился на себе, изображал бой с тенью в стиле «пьяный мастер»… или хромой обезьяны — кому как нравится. Видел, как, подобно акуле, нарезает круги Борецкий, бросая на меня загадочные взгляды. Я этот типаж знаю — Барик посчитал, что я его оскорбил, а потому не успокоится, пока не отомстит. Вот только как он мне мстить собрался? Если ему не дадут мне отомстить сегодня на ринге, значит, он будет пытаться нагадить мне как-то иначе.

Вспомнив, что я могу угадывать чужие желания, я ударил себя по лбу. Отпросился у тренера в уборную, а сам пошел на разведку.

Игорь Васютин, морской пехотинец, когда-то служивший на Тихоокеанском флоте, страстно всем сердцем и всей душой желал… накатить. Это желание вытесняло все остальные, ведь он с самого утра был трезв, и у него горели трубы.

Заметив, что я к нему подошёл, он щербато оскалился и протянул мне широкую ладонь-лопату. Подвоха я не почувствовал, потому пожал эту твёрдую и мозолистую руку.

— Ну, будем знакомы, — сказал он. — Меня Игорем кличут. Но все называют просто Горем.

— А я Саня, — просто ответил я.

— Неплохой ты парень, Саня, — вздохнул он и замолчал.

— Только что?

— Что «что»? — Он сделал вид, что не понял.

Я считал единственное желание: он хочет выпить, а не хочет всего остального.

— Ну обычно говорят, что кто-то там парень неплохой, только ссытся и глухой. А вы что хотели сказать?

— Ничего, — буркнул он.

Лицо его помрачнело, он отвернулся и сделал вид, что занят. Наверное, он просек, что за ним наблюдают.

Я продолжил разведку и прошел мимо Борецкого. Этот нехороший человек сегодня хотел только одного: победить на турнире любой ценой. Что такое карьерист? Тот, кто ради возвышения готов на все. И как раз-таки для Барика победа в турнире — самое простое решение на пути к цели.

А вот к суке Гришину приблизиться не удалось, а мой талант не работал, если человек находился дальше, чем в десятке метров от меня.

— Ты чего тут лазишь? — хлестнул резкий выкрик Витаутовича. — Твой бой будет через пятнадцать минут!

Сосредоточившись на ощущениях, я отрешился от всего, что мешало бы мне почувствовать желания объекта, а сейчас вынырнул в реальность, прислушался к диктору:

— Просьба всех освободить арену для торжественной части турнира в честь дня рождения товарища Горского!

Я окинул взглядом арену, превращенную в мерцающую снегом сказочную поляну, где новогоднее настроение, пахнущее хвоей и свежестью, мешалось с настоявшимся мужским потом. Красиво, конечно, все украсили. Эффектно. И сеть на потолке, рассеивающая свет, переливалась, как подсвеченный лед.

— Куда теперь? — спросил я Витаутовича.

— В комнату ожидания для спортсменов и тренеров. Там есть экран, по которому будут транслировать бои и вызывать нас.

Он кивнул в правый конец зала, куда вела синяя дорожка. В стене была плохо различимая дверь в комнату ожидания для участников, которым уготовано стоять в синем углу. Всего около сотни оставшихся участников, столько же тренеров. Понятное дело, что те, кто бились последними, ушли: кто в столовую, кто в ресторан — не толочься же здесь несколько часов.

Мы вошли внутрь, огляделись. Все три диванчика были заняты, и мы встали у стены, возле автомата с водой — кулером это назвать не поворачивался язык. Лев Витаутович поприветствовал нескольких коллег и уставился на экран, где друг друга сменяли цифры таймера. До начала первого боя официальной части оставалось восемь минут. Этого времени должно хватить, чтобы цвет города расселся по зрительским местам, а первые спортсмены подготовились к выходу.

Я старался не волноваться, просто ждал, глядя на цифры. Когда они показали 12:00, протрубили фанфары, на экране появилась снежнаа арену, где стоял председатель областного спорткомитета, возомнивший себя наместником бога, сука Гришин… в шубе Деда Мороза. Да это не Дед с подарками, это, блин, мой персональный Карачун.

Он говорил, как рад всех видеть, рассыпался в поздравлениях, вокруг него скакали голограммы зайцев, валялись белые медведи — надо сказать, почти как настоящие, аж мысль закралась, что было бы здорово, если бы вот тот, самый крупный, задрал Гришина.

Камера сместилась на зрителей, выхватывая то одно лицо, то другое. Вот хлопает Шуйский, его спутница в тени, ее не видно. Вот генерал Вавилов и целая свита дам, среди которых — Лиза. Какой-то незнакомый мужчина. Пожилая седовласая женщина. Еще несколько незнакомых лиц.

Закончил Гришин так:

— Прежде, чем вас поздравят наши участники зрелищными поединками, для вас споет товарищ Круг Михаил!

Грянули аплодисменты, а я ушам своим не поверил и мысленно перекрестился. Он же умер! Или… Его точно убили намного позже 1991-го, но все же раньше 2023. В этом мире, возможно, его убийц прихлопнули раньше, или они погрохотали на Колыму. Стало жаль, что это не Цой. Но Круг — в СССР? На официальном мероприятий… Да уж.

Михаил Круг выплыл из темноты — в костюме, при галстуке, с микрофоном. Совершенно седой, но — с неизменными усиками, и голос его, узнаваемый:

— Стало грустно так вдруг, лишь снег да луна за окном. Звонят мне, как ты, друг? Приезжай…

Не большой фанат шансона я был в той жизни, но песню узнал. Это ж надо, какую звезду из Твери выписали! Вот так размах! Или в этом мире Михаил — не первой величины звезда? Шокированный, я аж забыл о своей проблеме, досмотрел выступление Круга, спевшего еще одну песню, уже незнакомую мне, прославляющую партию.

Завороженный голографическими дамами, танцующими вальс, я очнулся на середине первого боя, когда тощий боксер отправил неповоротливого здоровяка в нокаут. Бой длился полторы минуты. Второй поединок — женщина против кряжистого борца-азиата — почти три минуты, в конце концов борец придушил женщину.

Ведущий объявил меня, и мое имя высветилось на экране. Сердце заколотилось.

Лев Витаутович похлопал по плечу:

— Удачи, Саня.

Я вышел из комнаты на синюю дорожку, вскинул руки, приветствуя зрителей. Направленные на меня прожекторы слепили, и я не видел ничего, кроме дорожки под ногами. Публика, еще не утомленная боями, ревела и рукоплескала.

Я встал в синий угол, напротив меня свесил руки Васютин, страстно желающий, чтобы это поскорее закончилось, и он наконец набухался. Пока я ломал голову, что значит «это», пробилось еще одно желание: чтобы я его не покалечил, пока он будет исполнять задуманное.

— Третий бой, товарищи! — грянул ведущий. На табло вспыхнули наши карточки с данными по росту, весу и возрасту. — В синем углу — Александр Нерушимый, сокрушивший самого Хадиса Ибрагимова! Он представляет лиловское «Динамо». В красном — Игорь Васютин, представляющий сеть шашлычных «Арцах»!

Рефери, подтянутый черноволосый мужчина со щеточкой усов, встал между нами.

Последовало стандартное приветствие. Я напрягся, но Васютин повел себя дружелюбно, даже улыбнулся мне беззлобно.

Рефери посмотрел на меня:

— Боец, готов?

Я ответил утвердительно. Когда и Васютин прорычал: «Да» — рефери объявил:

— Бой!

Васютин вразвалочку, опустив руки, пошел на меня. Отказываться от такого подарка я не стал — провел пробную двоечку в нос и челюсть, зарядил апперкот, отскочил в ожидании ответки.

Васютин покрутил головой, вправил челюсть, набычился и снова пошел на меня, зажимая в угол клетки. Я нырнул ему под руку и…

— Попался! — взревел пятидесятилетний морпех и вошел в клинч.

Я тут же собрался, протиснул руки так, чтобы разорвать замок, но шею обожгла адская боль, в глазах потемнело. Васютин меня отпустил, торжествующе заревел, и сквозь меркнущее сознание я увидел, как из его разинутого рта выпадает кусок моей плоти, а из моей шеи хлещет кровь.

Визги и панические вопли на трибунах затихли. Под крики рефери о том, что он останавливает поединок, я отключился.