Глава 15. Не могЁм, а мОгем!

Вчерашний день так меня вымотал, что по будильнику я проснулся, можно сказать, не приходя в сознание. Слетел с кровати, но вместо своей привычной одежды обнаружил дурацкие шорты и рашгард.

— Арома, ты прикалдываешься? — прохрипел я, держа вещи перед собой.

Клык замер, продев в штанину одну ногу.

— Чего? Какие ароматы?

Я пристально посмотрел на него, не понимая, чего он хочет. Рома так же косился на меня. Вчерашние события понеслись в памяти в обратной последовательности, перемотка остановилась на моменте, когда Хасан предлагал переодеться в это.

— Терпеть понял…

Я хотел сказать «теперь понял», но язык выдал другую словесную конструкцию, и до меня дошло, что на весь сегодняшний день я стал худшим в мире оратором. Плюс поменялся на минус, и мне придется весь день молчать.

Клык таращился непонимающе. Я махнул рукой и брякнул уже по пути в душ:

— Бери не в голову… Фьють! Фьють мать твоють!

В спину донесся хохот Клыка.

— А куда брать-то?

В душе думалось о том, что, пока я футболист второй лиги, мой сегодняшний дебаф вряд ли доставит много проблем. Просто молчи весь день, и все будет хорошо. А если бы завтра у меня было какое-нибудь интервью? Или надо границу пересекать, чтобы в чемпионате участвовать? «С какой целью направляетесь?»

— В футбол рыгать, — вслух произнес я, собираясь сказать, конечно же, «играть», и добавил: — Долабанное косыноячие!

Когда я вернулся, в комнату, Клык смотрел на меня с тревогой. Он так озаботился моим состоянием, что даже про телефон забыл.

— Саня, с тобой все хорошо? Или ты прикалываешься?

Я помотал головой и по слогам сказал:

— Лис-ток. Руч-ка. — И показал, будто пишу в воздухе.

Можно, конечно, и сообщениями общаться, но мне предстоит контактировать не только с Клыком, потому придется носить с собой тетрадку и ручку, иначе не поймут. У Клыка нашлись два листа формата А-4 и карандаш, изгрызенный сверху.

Я написал: «Помнишь, я вчера говорил, что если перенапрягусь, со мной на следующий день может быть что угодно? Кивни». Клык прочел, кивнул. Я продолжил: «Сегодня весь день у меня будет заплетаться язык. Я не прикалываюсь. Просто не могу говорить нормально».

— Ну, тогда понятно, — сказал он и улыбнулся. — Скажи что-нибудь еще. Ржачно выходит.

Ухмыльнувшись, я покачал головой. Он задумался о чем-то своем, что-то себе вообразил и начал хохотать, складываясь пополам и притопывая.

— А-ха-ха! Надо Ми… Ха-ха! Микроба попросить сыграть, чтобы ты спел. А-ха-ха! Ладно, все, пойдем в столовку.

Микроб и Мика, у которого распухло лицо, уже были на месте: первый расправился со своей запеканкой и намазывал масло на хлеб, второй же ел медленно — видимо, ему было больно раскрывать рот.

Мы с Клыком заняли свои места. Мика протянул руку, крепко сжал мою ладонь и прошептал, воровато оглядываясь:

— Спасибо, я только сейчас понял, что если бы не ты, греть бы нам нары! Как ты узнал про облаву?

— Ага, — уронил Микроб, прожевав, — не верится, что все обошлось.

Я пожал плечами. Мика продолжил:

— Ты ваще красава! Этот черт накачанный нас сто пудов в тюрячку упечь хотел! Но не смог, ты его уболтал, да?

— Да, — кивнул я и принялся есть.

Мика не умолкал, тараторил и тараторил, вызывал меня на диалог. Наконец я не выдержал, глянул на Клыка и жестами попросил его объяснить, что я сегодня не собеседник.

— Ты че, онемел? — удивился Мика.

— Не, — улыбаясь, объяснил Клык, — он вчера так перепсиховал и перенапрягся, что сегодня у него язык заплетается. Говорит — и ничего не понятно получается, но смешно.

— Правда? — не поверил Микроб.

— Ага, — закивал Клык. — Саня, скажи что-нибудь.

— Жрайте подать!

Микроб и Мика переглянулись. Мика решил проверить, не разыгрываем ли мы его.

— Скажи: Карл у Клары украл кораллы.

Мне самому стало интересно, что получится, и я выдал:

— Клал на Кралу урал…

— А-ха-ха! — разразился Клык, который оказался дурносмехом.

— Скажи: кушать подано, — прищурился Мика.

— Ку-шать по-дыа-но, — проговорил я по слогам и сказал быстро: — пушать кодано.

— А-ха-ха, — захохотали парни и разом притихли, уставились мне за левое плечо.

Я хотел пошутить, что они увидели там черта, обернулся и понял, что таки да. Черта. Причем черт Киря подошел к столику, где завтракали Жека и Игнат, что-то им сказал, и лица у них вытянулись. Затем Кирюхин взглядом отыскал наш столик и направился в нашу сторону, его сосредоточенный вид не сулил ничего хорошего. Я отвернулся, уверенный, что он идет именно к нам, и точно не несет приятные вести.

Будет отчитывать, что вчера поздно явились? Так мы совершеннолетние, к тому же сейчас все на местах, без перегара, правда, Мика слегка поврежден.

— Доброе утро, Виктор Иванович! — улыбаясь во весь рот, довольно искренне проговорил Микроб.

Остальные закивали. Мика склонился над тарелкой, готовый к выволочке за разбитое лицо.

— Приятного аппетита, — проговорил Киря без интонации, — через пятнадцать минут жду вас в тренерской.

Не дождавшись встречного вопроса, он развернулся и ушел, а я не успел понять, чего он сейчас хочет больше всего на свете.

— Зачем нам к нему? — насторожился Микроб. — Видели, он и к Жеке подходил. Неужели вынюхал как-то?

— Не, — качнул головой Мика, — как? Нечего ему нам предъявить, да?

— Да, — сказал я.

— Значит, и нам бояться нечего, так?

Я сделал бутерброды из хлеба и половинок яиц, съел один, и тут к нам подошли Жека и Игнат, первый спросил:

— Че он хотел?

— Киря-то? — уточнил Микроб. — К себе позвал.

— Стариков не звал, только нас, — поделился опасениями Игнат. — Это настораживает.

Хотелось сказать, что надо пойти и послушать, чего он хочет, но вместо этого я запихнул в рот второй бутерброд и принялся жевать. Можно было у Саныча спросить, но он сидел за тренерским столиком вместе с врачихой. Не знаю, ее ли это заслуга, но кормить нас стали значительно лучше и питательней, в рационе увеличилось количество так необходимого нам белка.

В условленное время мы всей толпой собрались под дверью тренерской. Перекрестившись, Погосян постучал и отошел, пропуская нас вперед.

Я вошел первым, следом за мной — все остальные. Киря, стоящий возле магнитно-маркерной доски, кивнул нам на рядок стульев и спросил, пока мы устраивались:

— Погосян, что у тебя с лицом?

Мика потупился, не зная, что отвечать. Подумав немного, сказал:

— Упал.

Киря недобро усмехнулся. Помолчал немного, нагнетая напряжение. У меня аж плечи свело.

— А вы все помогали ему падать? Или поддерживали, но не удержали?

Никто не ответил. Все ждали, к чему он клонит.

— Не надо делать из меня дурака, хорошо? — проговорил он ласково, как маньяк, поймавший жертву и уговаривающий ее больше не убегать.

А потом как бахнет ладонью по столу!

— Двадцать восемь дней! — Он грязно выругался, перебрав наших родственников и высказавшись о наших мозгах, нетрадиционно ориентированных. — Неужели так сложно быть людьми всего лишь двадцать восемь дней! А? Догадываетесь, о чем я?

Мы хранили молчание, я — вынужденно, остальные — чтобы не злить его еще больше.

— Сегодня утром позвонили из милиции, перечислили ваши фамилии, попросили передать, чтобы вы забрали из отделения свои вещи. Что это за номер? В какое дерьмо вы опять влипли? Тишкин? Воропай? — Он покачал головой. — Это не футбольная команда, а какая-то ОПГ! Банда «Черная кошка», мать вашу!

Парни продолжали молчать, а я зубами скрипел от злости. Но говорить мне было категорически нельзя.

Микроб засопел возмущенно и не стерпел. Расправил плечи, шагнул вперед и выпалил:

— А они нам благодарность не объявили?

Киря подавился словами, которые хотел сказать. Вытаращился на Микроба, покраснел.

— Благодарность?!

— Мы поучаствовали в операции по борьбе с организованной преступностью! Зря вы не поинтересовались, во что именно мы влипли.

— А мне плевать, — прищурился Киря. — Условие было — не нарушать дисциплину.

— Мы ее и не нарушили, — не унимался Микроб и был полностью прав. — У нас выходной? Да. Мы совершеннолетние? Да. Значит, вольны делать, что захотим. Мы не пили и не употребляли, не делали ничего противозаконного и утром готовы к тренировке. Что не так?

— Мы же не в детском саду! — поддакнул Игнат.

— А мне насрать! — Киря опять припечатал пятерню к столу, но теперь слабее. — Ваша выходка о чем говорит? Что вы наплевали на риски. А значит — и на свою карьеру. И мне это очень… ОЧЕНЬ не нравится!

Я считал его главное желание: он хотел домой, потому что ему надоело тут нас нянчить. Ну хоть выгонять не хочет, и на том спасибо. Если чисто юридически, то Микроб прав: мы вольны делать что угодно в свой выходной. Но и Киря прав: мы пренебрегли рисками и влезли в авантюру. Подробностей-то он не знает, и знать их ему незачем.

Подумав немного, Кирюхин смягчился и сказал:

— Не знаю, что вам надо забрать, заберете в свободное время. Это завтрак, обед или ужин. Пропуск тренировки повлечет за собой исключение. Все поняли?

Мы закивали, хотя лично я не понял, будет ли иметь последствия этот разговор. Если бы Киря собрался нас выгнать — сказал бы. Или хочет решение придержать, потому что иначе оставшиеся три дня мы будем делать что хотим и разлагать дисциплину?

— Ну тогда идите!

Дружной толпой мы вывалились в коридор, где я на миг забыл о косноязычии и предложил:

— Разобьемся на тройки, кто-то поедет за документами вместо обеда, кто-то — вместо ужина. Оставшиеся забирают еду…

Клык поджал губы и покраснел, в итоге не выдержал, захохотал. Потому что я блеял несуразицу, когда самому казалось, что все в порядке.

— Вместит обед! А-ха-ха! Вместит ужин! Жаль не записал! Вы не удивляйтесь, у него после вчерашнего язык заплетается.

— Да он гонит, — не поверил Жека.

— Так и есть! Зуб… Клык даю! — подтвердил Ромка.

— Что-то ты сегодня разговорчивый, — заметил Игнат. — И в телефон не тупишь. Заболел?

— Пытаюсь завязать, — улыбнулся Клыков и обратился ко мне: — Так что ты, Саня, сказать хотел?

Я достал лист бумаги и изложил мысль письменно, добавив, что в первой тройке поедем я, Клыков и Микроб, остальные заберут причитающийся нам обед в номера.

— А че это я вместо ужина поеду? — возмутился Погосян, читая мою запись. — Я вместо обеда хочу!

— Ты как маленький, — проворчал Микроб. — Езжай вместо меня, хрен с тобой.

В коридор ввалилась гудящая толпа основного состава. Все смолкли, увидев нас, и на лицах футболистов проступила неприязнь.

— Что вы там задумали? — прогудел основной вратарь, Кониченко, поравнявшись со мной, попытался вырвать лист, но я вовремя отдернул руку.

— Схемы рисуете? Ну-ну. Все равно не поможет, — улыбнулся он. — Тот ваш выигрыш — случайность.

— Если так, — буркнул Микроб, — значит, правда, что тогда на всю команду напал понос?

Мика захохотал. Получил предложение разукрасить вторую щеку, но это ему лишь придало дерзости.

— Сегодня у вас понос начнется, — осклабился Конь. — Прямо на поле. Ха-ха!

Они прошествовали мимо с такой уверенностью, что мне подумалось, а не подсыпали они нам чего в еду? Да нет, не должны, такое им с рук не сойдет.

После были тренировки плечом к плечу с Конем. Я молчал, он агрессии тоже не выказывал.

Слабительное действовать не начинало. Шпала лишь единожды сделал мне замечание и даже похвалил в конце тренировки и поставил в пример Коню и Рашидову:

— Вот, смотрите, без малого месяц, а какой прогресс! А вы все на месте толчетесь!

Симпатии коллег мне его реплика не прибавила, но похвалу Шпалы я счел добрым знаком. Он был непредвзятым: если ругает — значит, заслужил, а уж если на похвалу расщедрился…

Тренировка длилась два часа, сразу после нее Киря погнал нас на часовую пробежку, а потом у нас был обед и час заслуженного отдыха. То есть два свободных часа. Вместе с Клыком и Погосяном мы приняли душ и вызвали такси, заняв немного денег у Матвеича.

По пути в отделение я узнал улицу, на которой расположена чебуречная, но ехали мы с другой стороны, где на частном доме красовалась вывеска: «Клуб единоборств». Интересно, прикрыли ли «Че Буреку»? Впрочем, неважно.

В отделении, слава богу, много говорить не пришлось, мы еще раз подтвердили показания подписями, расписались, что получили личные вещи, изъятые при обыске. Я проверил заначку, спрятанную в чехле мобильного — все было на месте. Погосян, сияя, как медный пятак, нацепил золотую цепь, взятую Хасаном в заложницы.

На все ушло минут пятнадцать, и на той же машине мы отправились восвояси.

Мир заиграл другими красками. Может, тому причиной восстановленная справедливость, а может — бессовестно-солнечный день, пробуждающий в душе весну и заставляющий хотеть странного.

У нас осталось больше часа, и я, доплатив таксисту, попросил его сделать круг по центру Евпатории.

Город открылся по-новому. Странной формы каменные дома на стыках извилистых улочек, золотистые в солнечных лучах стены. Черепичные крыши такие старые, что кое-где поселилась трава. Окошки со ставнями, расположенные над самой землей. Булыжные улицы такие узкие, что двум машинам не разъехаться. Все миниатюрное, чистое, выдержанное в едином стиле, и ни одной высотки поблизости. Так и кажется, что вот-вот машины исчезнут, и появится караим, ведущий осла, навьюченного кувшинами с вином. Или — с молоком. Не суть.

На периферии высоток сколько угодно, но и они не панельные, а эстетичные белые типа сталинских в Москве, со шпилями, башенками, флюгерами и фигурными балконами. Центр остался старинным, словно материализованным с какой-то гравюры. Вовсе не таким показался город, когда мы прибыли на вокзал. Точнее — показалась, потому что, если у города есть душа, у Евпатории она точно женская и точно находится не на вокзале.

На обед мы не успели. Переоделись и сразу же отправились на поле, на полпути я сообразил, что оставил телефон на подушке, вернулся за ним, а когда собрался выходить из спальни, услышал голоса в пустом коридоре: недовольный и громкий — Кирюхина, тихий извиняющийся — Сан Саныча. Сказав что-то невнятное, Кирюхин Саныча обматерил — так зычно и разборчиво, что аж стены задрожали и покраснели.

— …ты тренер! Ты должен их строить, а не зады им подтирать! Не справляешься, Саня! — В этот момент Киря, наверное, укоризненно покачал головой. — В бане они, да-да. Вот какого хрена ты их прикрываешь? Такое надо пресекать, а не поощрять!

Саныч что-то возразил, и Киря продолжил:

— Ты им не приятель! Ты — тренер, тебя уважать должны. Твоя функция — предотвращать чрезвычайные ситуации, а не покрывать. Так они тебе на голову сядут. Да уже сели! Творят, что хотят!

— Только слепой будет отрицать прогресс команды! — сказал Димидко уже под моей дверью.

— А толку, когда они у тебя или сядут, или поубиваются, или на матч с перегаром придут и будут ползать, как мухи?

— Не утрируйте! Ничего страшного не случилось.

— Ты так считаешь? — В голосе Кири было столько желчи, что у меня во рту стало горько. — Посмотрим, как они у тебя игру проведут.

Голоса и шаги отдалились, и я перестал различать сперва реплики, потом слова. Стало обидно за Саныча. Он не только товарищ, но и отличный тренер, болеющий за свою команду, в этом Киря неправ. И назло Кире, вопреки его предвзятости хотелось выиграть. Чтобы доказать и себе, и ему, и Коню, задирающему нос, что мы — команда. И пусть подотрутся!

Футболисты расположились на поле, разбившись на уже привычные три команды, собравшиеся вокруг своих тренеров. Сан Саныч бодрился, но получалось у него с трудом, от него буквально фонило неудовлетворенностью, и больше всего ему хотелось дать в рыло Кирюхину и уволиться. Что же он ему наговорил?

А мне хотелось подбодрить тренера, сказать, что он лучший тренер в мире, но я не мог, потому что моя белиберда сейчас не рассмешит, а подольет масла в огонь. Единственное, как мы можем его поддержать — выиграть. Похоже, остальные это тоже понимали, глаза горели решимостью, подбородки были вздернуты.

Саныч жестом подозвал нас к себе, чтобы сказать:

— Так, мужики… — он поиграл желваками, нахмурился, подбирая слова. — Короче, сами знаете, что да как.

Мы знали, но хотелось деталей. Я даже открыл рот, чтобы напомнить Санычу, что он здесь тренер, но вспомнил, что сегодня мне лучше молчать. Однако, похоже, Димидко и сам вспомнил о своих обязанностях:

— Или забыли? Тогда напомню. Обороняется вся команда, кроме Матвеева. Когда без мяча — ближе к нему тройка Погосян-Воропай-Тишкин. Задача: создавать давление и отрезать, перехватывать и рвать когти вперед. Они будут ждать, что мы будем забрасывать на Матвеева, но даю добро на вольное плавание. Слышали, Хотеев и Ранюков? Вы, и тройка полузащей — убегайте сами или отправляйте на ход друг другу. — Он посмотрел на меня. — Саня, в последнем матче ты здорово сыграл последнего защитника. Сегодня попробуем эту тему развить. Когда мы с мячом, тройка центральных защей — Дрозд, Ан и Клыков — поднимаются, сзади остается один Саня. Вопросы?

На наших защитников было любо-дорого смотреть, ибо светились они как новенький самовар. Саныч, который за попытку перейти за центр поля или обвести соперника давал им такой втык, что уши вяли у всей команды, официально разрешил идти вперед. При том, что раньше даже при угловых запрещал пересекать центральную линию!

— Ох, покатаем сегодня! — В предвкушении потер ладони вообще-то нападающий, но по воле тренера защитник Дрозд.

Колесо и Клык одобрительными возгласами подтвердили, что одобряют энтузиазм Дятла.

Я же не сводил глаз с Сан Саныча, который бросал меня под танки. Убежит тройка защитников, обрежется, и привет, Саня, получай один, а то и два на одного, а потом вынимай.

Но расстроиться не успел.

— Основа и балласт! — зычно проревел Киря. — Ваш матч первый! Щас поглядим, кто в выходной режим нарушал и водку пьянствовал, а кто тренера уважает!