Глава 18 · Соотечественники и соотечественницы!

Пока рядовой его обыскивал, Синишин вел себя, как бесноватый: шипел, пускал розовую пену и изрыгал проклятья:

— Вы не знаете, с кем связались! Я буду… жаловаться! Я ничего не делал!

— Разберемся, — ответил капитан Артур, вызвавший напарников, которые остались дежурить возле подъезда Семерки.

Я сосредоточился на его желаниях: больше всего на свете он хотел… единолично обладать Юлией Брайшиц. Дела!

Мы с ней отошли в сторонку, и я спросил:

— Можешь предположить, что теперь будет?

Покосившись на милиционеров, она немного подумала и ответила:

— У нас в БР очень жесткий регламент. При реальной опасности мы должны отчитаться перед кураторами, а те по своему усмотрению — незамедлительно отправить отчет Горскому по экстренному каналу. Затем мне подобает проинформировать местных начальников КГБ и МВД. Нестандартность ситуации в том, что лейтенанты сами отправили отчеты. Не одна я — каждый, кого поставили в известность. Распоряжение о том, как действовать, должно поступить свыше, и вот каким оно будет — вопрос.

— На месте Горского что бы сделала ты?

— Хм… — девушка потерла подбородок, вздохнула. — Ввела бы чрезвычайное положение. Отстранила кураторов от дел, взяла бы их под стражу — до выяснения обстоятельств. Ввела бы комендантский час…

— Даже так?

— Ну а что ты хотел? Одаренные восстали против того, кто их по сути создал. Предателем может быть кто угодно. Армия, милиция — они напрямую подчиняются Горскому, но кто-то может ослушаться. Ну, и я бы лишила одаренных способностей до тех пор, пока не выяснила, кто виновен, а кто нет.

— То есть ты думаешь, что возможны волнения?

— Все зависит от того, как быстро отреагируют ведомства. По идее, должны быстро — есть специальная форма. Для таких случаев создавалась БР, но… Кто бы мог подумать, что и там заведутся крысы! То, что происходит сейчас — нестандартно, КГБ, МВД и прокуратура могут тупо занять выжидательную позицию, хотя должны перейти полностью под контроль БР и выполнять наши распоряжения. Но пойдут ли они против кураторов, которые ведь тоже БР, — вопрос.

— Лишить дара можно дистанционно? — спросил я.

Семерка пожала плечами, глянула на открывающуюся дверь, куда вошли медики с носилками. Врач метнулся к Синишину, бегло осмотрел его, велел срочно везти в реанимацию.

Девушка приказала милиционерам:

— Вы двое — в больницу. Глаз с подозреваемого не спускайте! Если с ним что-то случится — сгною в застенках. Я остаюсь здесь до прибытия ваших коллег. Они поработают на месте и опросят свидетелей.

Артур, безнадежно влюбленный в Семерку, собрался было возразить, но передумал, пошел за медиками, что-то им объясняя. Из-за барной стойки на нас испуганно смотрел персонал: две девушки-близняшки и похожая на них женщина в возрасте. Заведение было частным, значит, работать в нем могли только близкие родственники.

— А что будет со мной? — поинтересовался я. — Опять в СИЗО или под стражу?

— Поскольку, если Горский одобрит операцию, полномочия переходят ко мне, к тебе приставят охрану как к особо важному свидетелю, за решетку я тебя не отправлю, не дрейфь. А теперь мне надо работать. Сперва нужно оповестить военных, потом — КГБ.

Семерка попросила у сотрудников кафе лист бумаги и ручку, села за столик у окна, открыла форточку, закурила и кого-то набрала. Она делала три дела одновременно: писала, курила и отдавала распоряжения. А мне вспомнилось: «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить».

События понеслись с такой скоростью, что мысли и эмоции за ними не успевали, я чувствовал себя героем фильма, причем скорее актером, чем персонажем, причем этому актеру не дали ознакомиться со сценарием.

Время шло. Прибыли милицейские наряды — сперва остатки команды Артура, потом — еще один. К делу милиционеры не приступали, ждали команду Семерки, а она все звонила и звонила, пыталась упорядочить хаос, скоординировать работу ведомств.

В воцарившейся неразберихе все обо мне забыли. Наконец Семерка закончила, жестом подозвала милиционеров.

— Группа Артура Авербуха — доставить свидетеля в МВД. — Это она имела в виду меня. — И чтоб ни волосок с его головы не упал! Остальные — работаем на месте преступления.

Старший, капитан, что-то спросил, Семерка развернула ксиву у него перед носом и протянула заявление:

— Покушение на убийство сотрудника комитета Безопасности Родины. Здесь детали. Работаем!

Ко мне подошли двое: невысокий мужчина средних лет, изрядно утомленный жизнью, и резвый высокий парень, похожий на Пиннокио. Первого происходящее не радовало, потому что обещало новые заботы и бессонные ночи, второй был за любой кипеш, кроме голодовки.

— Пройдемте, гражданин, — безэмоционально сказал старший.

От услышанного меня передернуло, тело аж подбросило — за месяцы в СИЗО выработался рефлекс становиться «звездой» при обыске.

— Для дачи свидетельских показаний, — уточнил молодой, со взором горящим.

Одна моя часть хотела быть в центре событий, то есть возле Семерки, вторая желала упасть и вырубиться, пока все само не разрешится. Здравый смысл подытожил, что лучше не путаться у Семерки под ногами — чем я сейчас помогу? Да ничем.

Потому я поднялся и последовал за милиционерами в хаммерогазель, считал желание молодого — он радовался, что Нерушимого освободили, уверенный, что теперь «Титан» будет выигрывать. Вот она, популярность!

Когда подъехали к зданию МВД, меня аж перекосило. Наверное, еще долго не смогу спокойно на него реагировать. С ним связано столько дерьмовых воспоминаний, что выработался рефлекс: увидел место, где было неприятно — настроение испортилось.

В этот раз меня повели не в подвал, в КПЗ, а на второй этаж, где уже ожидал опер, седой основательный майор лет пятидесяти.

— Здравствуйте, Александр. — Он протянул руку, я пожал ее. — Следователь по особо важным делам, майор Коробко Илья Семенович. Приносим извинения за неудобства, присаживайтесь.

Он улыбнулся елейно, вот только немигающие стальные глаза не улыбались. Я считал его желания: не попасть под раздачу, а то мало ли. В заговоре он не состоял, просто знал, что бывает с людьми, угодившими в жернова системы. А потому из сурового следака превратился в услужливого швейцара.

— Сперва с вами поработаем мы, потом вам придется дать свидетельские показания коллегам из КГБ. Ситуация крайне серьезная. — Он виновато развел руками, установил напротив меня камеру на треноге. — Если вам не сложно, после того, как задокументируем показания, зачитайте их на камеру.

— Уж лучше вы зачитайте, я подтвержу, — сказал я и потянулся за ручкой.

И что писать? Что сбежал из СИЗО, загипнотизировав сотрудников? Что информацию об убийстве мне предоставил подозреваемый?

«Получив информацию о том, что на Юлию Брайшиц готовится покушение, — начал я, — я попытался связаться с нею законным способом. После того, как не получилось, решился на побег…».

Писал я минут двадцать, аж свело пальцы, отвыкшие держать ручку. Закончив, передал заявление Коробко, он пробежался по тексту и спросил:

— Александр, в кабинете ведется аудиозапись. Согласны ли вы ответить на несколько вопросов для видео?

— Согласен, — кивнул я.

— Из каких источников вы получили информацию о покушении?

Ну вот, начинается.

— Из надежных. Поскольку я не подозреваемый, считаю, что имею право не отвечать.

— Вы совершенно правы, Александр.

— Как вам удалось совершить побег?

— Поскольку я не подозреваемый, имею право не отвечать, — повторил я. — Есть вопросы по конкретно этому делу?

Опер зачитал написанное, я устно подтвердил. Меня отвели в пустой кабинет и оставили ждать под присмотром юного милиционера, который меня сюда сопровождал. Он поглядывал с интересом и хотел поговорить о футболе, но было не положено.

Ожидание затянулось. В коридоре топали, доносились возгласы, и мне оставалось только гадать, что происходит в мире. Раз меня не закрывают, значит, пока все идет так, как надо.

Наверное, сюда прибыл кто-то из самородков, а может, и сама Семерка, но пока всем было не до меня, ведь в идеале надо бы парализовать деятельность начальников ведомств, отстранить их от дела и проследить, чтобы его расследовали непричастные, а это под силу только Семерке-телепату.

Мне казалось, самое сложное — нейтрализовать кураторов, тут без прямого приказа Горского не обойтись.

Миновало около часа, пока дверь не отворилась и не пришел мой старый знакомец, Роман Августович Быков — монобровый Щелкунчик. Его глаза ввалились еще больше, он буквально излучал страх. Скорее всего, наказание за предыдущий проступок он не понес, и потому был уверен, что теперь ему точно конец. Сжался, напрягся, готовый выгребать по полной программе.

Сперва нахлынула злость. Вспомнилось, как он меня прессовал, заставлял признавать то, что я не совершал, захотелось встать и зарядить ему в рожу. В принципе, если наши победят, мне все сойдет с рук, если проиграют — по-любому расстрел, так что терять нечего.

Кулаки сами сжались.

— Здравствуйте, Александр, — проговорил он елейным тоном. — Не смотрите так, я сам вызвался вести это дело, дабы исправить все, что совершил, доверившись коллегам и… фактам.

Виноватым он себя не считал, просто очень боялся потерять должность, хотел выслужиться и готов был землю рыть.

— Меня назначила Юлия Брайшиц, — ответил он, будто бы извиняясь.

Ясно. Значит, либо уверена в нем на все сто процентов, любо, учитывая ее непростой характер, прислала Быкова, чтобы я его наказал по собственному усмотрению. Но на смену злости пришла брезгливость. Можно было его попугать, загнать под плинтус, но майор КГБ и так унижался, ползая передо мной, сопляком, на брюхе. Я, конечно, подниму вопрос о его злоупотреблении служебным положением и несоответствии занимаемой должности — за то, что, как и многим, ему все равно, на кого повесить вину. Виновный сидит или нет — ему без разницы, лишь бы дело было закрыто.

— Кто бы мог подумать, а? — продолжил он. — Мы все доверяли товарищу Шуйскому, никто и мысли не мог допустить, что он так поступит.

— Как там говорят: земля круглая? — ядовито улыбнулся я. — Теперь вам придется поработать, вот незадача! Кончились благословенные времена, когда можно было невиновных сажать?

Если пресмыкаться начнется — нахрен его, попрошу нового следователя. Но нет, Быков выдержал мой взгляд и ответил:

— Я признал свои ошибки и отвечу за них позже. Сейчас Родина в опасности, мы делаем общее дело, потому очень прошу на время забыть о наших разногласиях, чтобы сработать оперативно и эффективно.

Достойный ответ. Причем говорил Быков искренне — его действительно волновала судьба Родины.

— Что происходит в стране? — поинтересовался я. — Поступило ли прямое распоряжение от товарища Горского?

— Происходит, молодой человек, хаос и неразбериха, — сказал он, настраивая камеру. — Кувшинке неведомо, куда течет река. Я — просто кувшинка, мне поступил приказ перейти под управление агентов Безопасности Родины, я и выполняю. Что делают другие, без понятия.

Вспомнились августовские события 91-го года, когда Горбачева заблокировали в Форосе, и он не мог давать распоряжений. Надеюсь, Горский такого не допустит. Хотя откуда ему знать о том, что произошло в моем мире после точки бифуркации? Или все-таки он в курсе?

Наверняка сейчас в разных областях события разворачивались по-разному: в одних одаренных и кураторов блокировали, в других — отказывались и задерживали самородков. Или Горский уже подключился?

Настроив камеру, Быков представился, зачитал мое заявление и спросил:

— Все ли верно, Александр?

— Все верно, — подтвердил я.

— Позвольте задать вам несколько вопросов касаемо контактов господина Шуйского, — я отметил, что из товарищей Шуйского записали в господа. — У нас есть сведения, что вы располагаете информацией о контактах Шуйского. Пожалуйста, напишите все, что вам известно.

— Хорошо.

На то, чтобы выгрузить из головы информацию, которую мне предоставил Кардинал, ушло около получаса. Я уже почти закончил, когда дверь отворилась, и вошел полковник — подтянутый, сухопарый, статный — в общем, будто из попсовой песни вылез.

Быков кивнул ему и отчитался:

— Работаем, товарищ полковник.

Полковник — значит, заместитель начальника, Изваров. Семерка говорила, что он в заговоре точно не состоит. Кивнув майору, он направился к столу. Что-то в его поведении настораживало, будто бы он…

Под программой!

Рука полковника скользнула на поясную кобуру. За мгновение до то, как он выхватил пистолет и открыл огонь, я, сидящий к Изварову спиной и вполоборота, перемахнул через стол, переворачивая его, а Быков, наоборот, не понял, что происходит, поднялся. Грохнул выстрел. Второй. Третий. Быков схватился за грудь, непонимающе уставился на окровавленную руку.

Я рывком посадил следователя, спрятав за толстенной столешницей, и четвертая пуля угодила в стену — посыпалась меловая крошка. Сняв пистолет с его поясной кобуры, я сказал: «Держись, майор» — и пальнул наугад, помня, что в магазине ПМа всего восемь патронов. Полковник четыре уже потратил. Не проверяя, заряжен ли мой «Макаров», я пальнул из-за стола наугад. Уши заложило от грохота.

Полковник, повинуясь программе, ранее заложенной Шуйским, действовал с хладнокровием терминатора: перекатился к стене, рыбкой нырнул к столу. В этот момент я выстрелил и вроде даже попал, но противник не издал не звука. Он выполнял навязанную команду, ему было плевать на собственную жизнь.

Теперь нас разделяла лишь столешница, такая толстая, что пуля ее могла и не пробить. Упершись в стену, я со всей силы пнул стол, перевернул на полковника, но тот подбросил его на пару метров, словно он ничего не весил. Спасибо мне, что выбрал себе бешеную реакцию! Она в очередной раз выручила — я успел прыгнуть на полковника, пока он не выстрелил, выбил пистолет из руки, и в этот момент стол, подброшенный вверх, прилетел мне прямо по темечку, припечатал к полковнику. Перед глазами закружились кометы.

Полковник явно владел навыками борьбы, прижал пришибленного меня к себе, взял шею в захват и перевернул набок, обхватил ногами и принялся душить.

Я вставал на мостик, напрягал шею, пытался ударить противника или пнуть, но все тщетно: он был нечеловечески силен, а меня силы покидали.

Когда стало ясно, что из захвата не вырваться, пришла на удивление ясная мысль: «Ну вот и все. До чего же тупо!» А потом вдалеке что-то грохнуло, рычаг из предплечья, сдавливающий шею, ослаб. Я ухватился за ускользающее сознание, чтобы не вырубиться.

Звуки пробивались как сквозь вату. Тарабанили в дверь, доносились крики. Лицо было горячим и липким. Дергающееся тело полковника давило сверху. Ничего не видно, какая-то багровая муть…

Оттолкнув тело, я растер по лицу кровь, увидел полковника с простреленной головой, чуть дальше на четвереньках стоял Быков.

— Ключ, дверь, — хрипнул он и повалился набок.

Я обыскал тело полковника, которое уже затихло: ключей не обнаружилось. Тогда я осмотрел разгромленный кабинет и нашел их в углу у стены. Непослушными пальцами еле подобрал нужный и вставил в замочную скважину. Оттесняя меня к стене, в кабинет ворвались сотрудники ведомства, забегали, заметались.

— Скорую!

— ЧП!

— Вызываю, — донеслось из коридора.

— Спасибо, — сказал я Быкову, тот нашел в себе силы улыбнуться и показать «класс».

Его тотчас положили на носилки, засуетились прибывшие местные медики. А я направился в коридор и столкнулся с Семеркой.

— Изваров под программой, — отчитался я. — Осторожнее, могут быть и другие. Непонятно, сколько их вообще.

Ее глаза распахнулись удивленно.

— Ясно, почему я не смогла его вычислить. А сегодня мы лично не общалась, только по телефону. — Семерка передернула плечами. — Иначе он бы меня прикончил.

— Как дела в мире? — поинтересовался я.

— Одаренные заблокированы в своих домах военными. Но никто не рискует их брать без распоряжения Горского. Ситуация деликатная, он получил наши отчеты, но не спешит отдавать приказы.

— Что дальше? Мне находиться здесь?

— Да. Пока не ситуация не прояснится.

— Мне бы телефон, — сказал я, и Семерка протянула мне свой мобильный. — Вот, предупреди своих, чтобы не высовывались.

Хорошо, что все номера я помнил наизусть. Первым делом набрал Лизу — она ответила, хоть номер был и незнакомым.

— Лиза, привет…

— Саша? Ты?! — ее голос зазвенел натянутой тетивой.

— Да. Я больше не в СИЗО. На улицах будет неспокойно. Пожалуйста, не выходи из дома.

— Тебя освободили? Саша, да?! — в голосе было столько радости, что я невольно улыбнулся.

— Да. И меня освободили, и деда твоего реабилитируют. Все хорошо. Только из дома не выходи.

— А ты где?

— В по… в милиции. Но уже не как задержанный, а как свидетель. Сколько пробуду здесь, непонятно.

— Ура! Уи-и-и! Вот это новость! Как же мне хочется тебя обнять, Саша!

Вроде бы и нет ее рядом, я не вижу ее, но меня будто бы окатило теплой волной, стало уютно и радостно.

— Скоро, уже скоро, — улыбаясь, ответил я. — Еще позвоню. Все хорошо, и будет еще лучше. Сейчас надо прерваться…

— Расскажи, что случилось, почему нельзя на улицу…

— Не могу, я в милиции, — последнее слово я выделил интонацией. — Следи за новостями.

— Господи, как же я рада! Как же соскучилась!

— Лиза, до связи!

Очень не хотелось, но я прервал звонок, глянул на Семерку.

— Поторопись. Телефон мне нужен.

Я по памяти набрал Сан Саныча.

Гудки, гудки, гудки. Автосброс неотвеченного вызова. Пришлось набирать еще раз, и снова нет ответа. Ругнувшись, я позвонил Погосяну, но и он трубку не взял. А вот Микроб ответил.

— Алло? — прозвучал его настороженный голос.

— Федя, привет, это Нерушимый.

— Саня? — не поверил своим ушам Микроб.

— Он самый…

— Но тебе же нельзя звонить, — радостно сообщил он.

— Я больше не подозреваемый, но пока в милиции. Чего звоню. В стране может быть неспокойно. Не выходите на улицу, сидите дома.

— Да мы вообще в поезде. Саныча дать? Утром менты звонили, говорили, что ты сбежал. Что стряслось-то?

Это хорошо, что в поезде. Если бы «титаны» были в Михайловске, их бы по инстанциям затаскали. Когда бежал из СИЗО, как-то не думал о деталях, которые для других людей стали бы совсем не мелочами.

— Следи за новостями, там все расскажут, — сказал я. — Меня освободили, так и передай Димидко. Говорить долго не могу. Отбой…

— Ты ж ведь не прикалываешься? Нельзя так прикалываться!

— Нет, Федор. Передавай парням привет, скажи Васенцову, чтобы он не тух: первый матч комом, он хорошо играл и вообще молодец.

— Понял. Передам.

Донесся голос Погосяна, любопытствующего, кто это там наяривает.

— Вот теперь отбой. А Мике скажи, чтобы корону снял и на звонки отвечал.

Закончив, я передал телефон Семерке и переключился на насущные проблемы.

— Скажи, а если человек под программой, как Вавилов или Изваров, можно ее как-то вычислить?

— Да, но это под силу только другому суггестору. — У нее зазвонил телефон, она нахмурилась, посмотрев на экран. — Ладно, я побежала: разрывают.

Весь день я провел в отделении под телевизором, где музыканты пели и плясали, в новостях Советский Союз ставил рекорды, спасатели спасали, милиционеры ловили преступников. Ощущение было, будто я нахожусь в оке циклона, где все мирно и спокойно, а вокруг гудят, раскручиваются чернильные рукава смерча. Куда качнутся весы? Все зависит от того, насколько много власть имущих заражены метастазами заговора.

А вечером началось.

Наверное, если бы случилась война, власти реагировали бы так же. Сперва прервалась трансляция всех программ, потом на всех каналах появился Горский, пристально посмотрел с экрана — казалось, он сейчас заглядывает прямо в душу.

— Соотечественники и соотечественницы! — произнес он голосом, пробирающим до костей. — Граждане Советского Союза! Обращаюсь к вам в час, когда над нашей Родиной снова нависла смертельная опасность. Усилиями самоотверженных сотрудников КГБ, МВД и БР вскрыты многочисленные экстремистские ячейки, нацеленные на расчленение Советского Союза и превращение осколков нашей Родины в западные колонии.

Горский потянулся к стакану воды, на кого-то отвлекся, кивнул и продолжил:

— Все мы помним смутное время девяностых и то, каких усилий нам стоило сохранить Родину. И снова появились силы, нацеленные на развал государства и захват власти любой ценой.

Не оставляло ощущение, что эти слова я уже слышал. Но когда и где?

— Силы, планирующие антиконституционный переворот. Потому снова был временно сформирован Государственный комитет по чрезвычайной ситуации в СССР. Призываем каждого проявить гражданскую ответственность и помочь нам справиться с кризисом. В целях предотвращения антиконституционного переворота и погружения страны в пучину хаоса а так же для защиты территориальной целостности страны, Государственный комитет по чрезвычайным ситуациям постановляет…

Я смотрел во все глаза, слушал во все уши. Это что же значит — наши победили? Горский рассмотрел отчеты лейтенантов БР и принял их сторону? Мало того, в то время, когда он, казалось бы, бездействовал, был сформирован ГКЧС? И в это время военные взяли под контроль резиденции одаренных, но никаких действий не совершали, ждали это вот выступление?

— Первое. Всем органам власти и управления Союза ССР, союзных и автономных республик, краев, областей, городов, районов, поселков и сел — обеспечить неукоснительное соблюдение режима чрезвычайного положения в соответствии с Законом Союза ССР «О правовом режиме чрезвычайного положения и постановлениями ГКЧС СССР». При неспособности обеспечить выполнение этого режима, полномочия соответствующих органов власти приостанавливаются, а осуществление их функций возлагаются на лиц, специально уполномоченных ГКЧС СССР.

С каждым словом я все больше наполнялся торжеством. Все-таки получилось! Вырезали раковую опухоль на ранней стадии! Обнаружили-то по сути случайно, не попади я в эту переделку… Черт, а ведь я и есть отправная точка!

И что с этим делать? Раскрыться и возлечь на лаврах, может, какую должность в БР получить? Или попросить Семерку обставить все так, словно я ни при чем, а самому заняться футболом?

Горский продолжал говорить, и дежа вю усилилось. Где же я это слышал? И вдруг до меня дошло: обращение ГКЧП в 1991 году! Лишь некоторые слова переставлены местами! Обращение, связанное с событиями, произошедшими после точки бифуркации, а значит, Горский знал, что случится в августе 1991 и принял меры, создав новую ветку реальности.