Глава 19 · Сил моих больше нет!

Неужели Горский — попаданец, и его занесло в прошлое? Учитывая то, что случилось со мной, я в любые небылицы готов поверить. Интересно, сколько нас таких, не от мира сего? Или его дар — не только суггестия, но и предвидение?

А генсек продолжал говорить:

— Государственный комитет по чрезвычайным ситуациям временно берет на себя функции Совета Безопасности СССР, потому его деятельность приостанавливается.

Горский наконец вспомнил, что хотел воды, отхлебнул из стакана.

— Постановляем также КГБ, МВД, прокуратуре и Министерству обороны СССР обеспечить эффективное взаимодействие правоохранительных органов и Вооруженных Сил, чтобы обеспечить общественный порядок и безопасность государства в соответствии с законом СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения» и постановлением ГКЧС СССР. Проведение митингов, шествий и забастовок запрещается. При необходимости — вводить комендантский час и патрулирование территории, досматривать подозрительных граждан, усилить пограничный и таможенный контроль.

В Михайловской области комендантский час все-таки ввели, учитывая, что беглый Шуйский может находиться здесь, под защитой родственников. Перемещение без пропуска после девяти вечера категорически запрещалось.

Но несмотря на разворачивающиеся события, моя жизнь понемногу возвращалась в свою колею, далекие друзья снова стали близкими, нас больше не разделяло зарешеченное стекло, и при отсутствии связи я мог только догадываться, что обо всем этом думают Димидко и парни из «Титана» и как мечется по квартире Лиза, не понимая, во что я снова ввязался.

Телефон я все-таки вытребовал. Мне принесли чей-то, я позвонил Санычу и рассказал про Шуйского. Затем связался с Лизой, которая кое-что узнала из телевизора и рвалась со мной встретиться, но я велел ей сидеть дома, пока меня не отпустят — все-таки комендантский час, вдруг Шуйские будут отстреливаться? У них тут целая империя, как и у каждого куратора области, может, и военные генералы прикормлены, тогда понадобится и тяжелое вооружение.

Отпустили меня в шесть вечера, взяли подписку о невыезде, пообещали в течение недели разблокировать мои счета, и я остался на улице без копейки в кармане. Ключа от трешки, где жили парни, у меня не было. В той квартире, которую снимал, уже новые жильцы.

Я мысленно перебрал варианты, к кому обратиться за помощью. Выбор был небогатым: Гусак и Семерка. Попросить денег взаймы, снять гостиницу, увидеться наконец с Лизой… При мысли о ней молодой, мать его, растущий организм выдал реакцию и захлопал в ладоши. Стоп! Включаем верхнюю голову. Вдруг меня завтра расплющит жестким откатом? Не хотелось бы пугать Лизу.

Или, может, на игру не поехал кто-то из ветеранов «Динамо», например, Гребко? Было бы идеально. Но и ему дозвониться не получилось. Я как раз выходил из кабинета, когда навстречу топала Семерка.

— Юля, — обратился к ней я, отдал телефон и кивнул на дверь кабинета.

— Думай о том, что хочешь сказать. — Видимо, Семерка хотела выяснить все телепатически.

Я подумал о своем откате и о том, что негде перекантоваться, и вообще, мне бы получить назад свой телефон, мое дело рассыпалось, и как улика он больше не годится.

Семерка молча протянула ключи ль своей квартиры, все-таки вошла в кабинет и торопливо проговорила:

— Откаты есть у всех, но — постоянные. Кто-то становится неловким, у меня, вот… — Она вздохнула и посмотрела томно. — А у тебя странно, но удобно, потому что не каждый день. Мне надо бежать. Но распоряжусь, чтобы телефон тебе отдали. Правда, не обещаю, что это будет быстро — всем не до того.

— Как вообще…

— Обстановка? — прочла она мысли. — Работаем. Ищем нашего мертвеца, что по стране — не знаю, все в процессе. Бывай! Не факт, что сегодня увидимся, грядет бессонная ночка — братушек Шуйского допрашивать буду. Здорово, если бы они вывели на патриарха рода. На вот тебе сто рублей, а то и на проезд, наверное, нет.

Телефон вернули ближе к восьми, после трех напоминаний, и я отправился к Семерке.

Давно стемнело, и на улицах было пустынно. То и дело включались громкоговорители на столбах, оповещали о том, что в связи со специальной операцией по предотвращению государственного переворота вводится комендантский час, и всем следует покинуть улицы до 21.00.

Работающие допоздна частные лавочки закрылись, кафе и магазины — тоже, машины ездили редко-редко. Жрать хотелось просто зверски, а купить еду было негде. В атмосфере висело напряжение, ощущение было, словно началась война. В зловещей тишине что-то загрохотало. Далекие выстрелы или что-то другое? В сопровождении авто с мигалками по улице пронеслись два БТРа.

Весело!

Стоя на остановке и ожидая автобус, я позвонил Димидко. Ответил он тут же, его не интересовали госперевороты, покушения и судьба Шуйских, он захлебывался от счастья, потому что я буду играть.

— Саня! Без тебя крышка. Вилы совсем без тебя, мы продули позорно…

— Я видел, мы всей камерой смотрели матч, — ответил я. — Сильный соперник. Но ничего, немного в форму приду…

— Какой такой «приду», Нерушимый! Ты должен быть в строю! Вот мы утром приезжаем, и к следующему матчу ты должен уже стоять в воротах!

В другой ситуации я возмутился бы его наездами, теперь же лишь улыбался. Представилось, что начался апокалипсис, из разломов в земной коре лезут адские твари, люди превращаются в зомби, а «Титан» играет, потому что тренеру на это все плевать.

— Я вообще-то в СИЗО просидел три месяца…

— Ты ж говорил, у вас там спортзал.

— Три раза в неделю, сам с собой. Это не тренировки, это так, спортивный онанизм, чтобы окончательно не атрофироваться. На сборах я не был. Короче, чую, форму потерял…

— Ты хоть знаешь, когда и с кем у нас следующий матч? — с явным упреком спросил Сан Саныч.

— Дома, шестнадцатого апреля, с «Кубанью»…

— Это звери, Саня! Зверюги просто. Монстры. И то, что игра дома — ни хрена не облегчает задачу!

На заднем фоне Михалыч попросил его не бухтеть. Донесся возмущенный голос Микроба, который вопрошал, что было бы, если бы меня вообще не выпустили.

— Короче, Саня. Чтобы завтра — на тренировках как штык! И Леню Васенцова с новеньким погоняй, а то что-то они расслабились.

— Так у вас же тренер для вратарей.

Вдалеке показались круглые фары автобуса. Часы на экране телефона показывали половину восьмого. Успею, нет, на другой конец города? Не хватало, чтобы меня загребли как нарушителя порядка.

— Фигня это, а не тренер! Ему только школьников гонять…

В салоне автобуса было темно, я поднял руку, но он не остановился, прокатил себе в парк. Прокатил, в общем.

— Ты там что? Ты слушаешь вообще?

— Саныч, отбой. У нас комендантский час, а доехать не на чем, буду такси вызывать.

Комендантский час Димидко тоже не волновал, он продолжил возмущаться моей халатностью, и я просто прервал связь.

Такси, слава богине, приехало через пять минут, и за рулем был знакомый водитель рахитичного вида, который вез меня к Семерке и восхищался «маршем Черномора». Меня он, естественно не узнал, и по пустым дорогам домчал до микрорайона, где жила Семерка, за пятнадцать минут. Взял тридцать рублей.

Осталась одна проблема: поесть, потому что с утра во рту не было ни крошки, если не считать четвертину черствого пряника и чая, которым меня поили в МВД. На то, что у Семерки есть еда, я не рассчитывал.

Миновав дендрарий в подъезде, я на лифте поднялся на третий этаж, шагнул к квартире № 31 достал ключ и вдруг ощутил, что поднять руку чертовски трудно, словно там вместо крови расплавленный свинец.

Провернув ключ в замочной скважине, я переступил порог, захлопнул дверь и привалился к ней. В квартире воняло застоявшимся табачным дымом, рычал в кухне холодильник — от голода, наверное. Собрав последние силы, я все-таки решил проверить, вдруг одаренные, что были в гостях, принесли чего, переступил лужу засохшей крови и отправился в кухню, где плитка тоже была изрядно замазана кровью, натекшей из избитого киллера.

Какое счастье было увидеть на столе неубранное сало и полбулки черного хлеба. И заваренный, но невыпитый кофе в турке. Я проглотил все это стоя, побрел в спальню и, не раздеваясь, упал на кровать. Сегодня я совершил побег, вооруженный налет на адвоката, предотвратил покушение на убийство и задержал киллера, а затем, после свидетельских показаний — собственное убийство, и это не считая вагона новой информации. У кого угодно мозги расплавятся.

Нервная система упала кверху лапками, как издыхающий жук. Дернулась пару раз. Перед тем, как вырубиться лицом в подушку, я подумал о том, что Семерка предупреждена об откатах, а вот Димидко завтра будет ждать. Надеюсь, что смогу прийти на тренировку…

На грани слышимости жужжал комар. Пиликал, как мой телефон, я отмахнулся от него рукой — он отлетел жужжать дальше. Затих. Потом снова зажужжал. Наконец до меня дошло, что это не комар, а телефон, давно рассвело, и надо бы ответить на звонок: Лиза, наверное, с ума сходит, что я пропал. Но сил не было. Я ощущал себя воздушным шариком, из которого вышел весь воздух.

Со скоростью улитки проползло понимание, что сегодня я худший в мире силач. То есть сил у меня нет от слова совсем. С трудом открыл один глаз, затем — второй и остался лежать лицом вниз, глядя на черную завитушку на коричневом одеяле.

Саныч распнет. Ну и хрен с ним. Спать! Или — валяться и пускать пузыри.

Видимо, прочтя мои мысли, из кухни пришла Семерка и отчиталась, громко зевнув:

— Проснулся?

Я ничего не ответил, пусть мысли читает.

— Ты чего? — продолжила она, таки прочла, что я сегодня совсем без сил, но мне интересно, как дела, и ответила: — Шуйского взяли, прикинь! Аристарх знал, где он прячется. Не раскололся, конечно, но мысли прочесть удалось, хоть это было и сложно: братец научил их прятать. Пришла под утро. Спала два часа. Синишин в палате интенсивной терапии, выживет. Причем в соседней палате с Быковым, у того состояние стабильно тяжелое. Киллер уже очухался, в челюстно-лицевой. Теперь — по областям. Проверяют контакты Шуйского. Пока все одаренные заблокированы и отстранены от должностей, наши кураторы отстранены от дел — до выяснения обстоятельств. По ходу, сеть у заговорщиков по всему Союзу, но свеженькая, сил еще не набрались они. А предводитель у них знаешь кто?

Ну откуда мне знать?

— По ходу Витаутас Ландсбергис.

Я вспомнил этого деятеля, его клан и в нашей реальности рулил Литвой, причем в сороковых они сотрудничали с немцами, потом переметнулись и чудесным образом не то что избежали наказания, но и остались на плаву… Так, не думать о нашей реальности! Конечно, я чувствовал, когда Семерка касалась моего разума, и теоретически успел бы прервать мысль, но лучше не рисковать.

— Тирликас твой, кстати, живой. На реабилитации после допросов. Видишь ли, чтобы одаренный открыл мысли, нужно его ломать с помощью препаратов, а дальше ты или сдаешься, или становишься овощем. Поскольку ему скрывать было нечего… — Она замолчала, и я додумал сам.

— Те, кто вел его дело, уже за решеткой, — дополнила картину Семерка. — Волнения в Литве и Латвии, в Армении. Пожалуй, и все, в остальных областях, включая нашу, более-менее спокойно, просто выколупываем крыс из нор… Что дальше? Громкое открытое слушание, трансляция на весь Союз и, вероятно, расстрел виновных, чтобы другим неповадно было. Все, мне надо бежать… Или тебе принести воды?

О, это было бы прекрасно, потому что встать у меня вряд ли получится.

Девушка бросила рядом бутылку и шоколадку и убежала.

Так я и валялся весь день. Мысли плыли медленно и неторопливо, как облака, и не волновали. После того, как сползал в туалет, силы иссякли, я заснул, а проснулся посреди ночи, когда действие дебафа закончилось.

Или — не посреди ночи?

Я вышел в кухню, где на полу спала Семерка, глянул на часы: шесть утра. Подумав немного, растолкал девушку. Она разлепила покрасневшие веки, шарахнулась по привычке, думая, что ее будет ко мне тянуть.

— Все, иди спать на кровать, — сказал я, — шугаться от меня не надо, талант иссяк, я теперь обычный человек.

Она нахмурилась, осторожно коснулась моей руки, провела ногтем вверх к сгибу локтя.

— Какой ты… странный. Действительно… Но дара нет, а меня все равно к тебе тянет, правда, не так бешено. — Ее пальцы сжались на моем запястье, и она проговорила хрипло: — Останься. Я ж знаю, что для мужчины нет ничего лучше утреннего секса.

— Бац — и на мартац — как-то это неинтересно, — улыбнулся я, хотя мой рьяный боец не согласился.

Пальцы разжались.

— Ой, наша Галя балована. Ну как хочешь.

Зевая и протирая заспанные глаза, она побрела в спальню, закрыла дверь. Подумалось, что ей переспать, что сигарету стрельнуть. Последнее, наверное, даже более неловко.

Поскольку комендантский час, и раньше семи показываться на улице нельзя, я принял душ, наконец хорошенько отмыл кровищу, которая на меня натекла из простреленной головы Изварова.

Потом я сварил себе кофе. Выпил. Но так по нему соскучился, что сварил еще. Дождался семи часов, оделся в тот самый заляпанный кровью и прокуренный спортивный костюм и рванул домой. То есть в съемную трешку, готовый выгребать по полной от Саныча за свой вчерашний прогул.

Итак, сегодня девятое. Игра шестнадцатого. Шесть дней, чтобы не привести себя в форму — более менее размяться и избавиться от крепатуры.

Автобусов опять не было, и я поехал на такси.

Вот он, знакомый дом. Знакомый двор. Словно только вчера я тут был. По лестнице я взбежал на этаж, где жили ветераны «Титана», вдавил кнопку звонка. За дверью завозились.

— Мотать мой лысый череп, кого я вижу! — донесся голос Гребко. — Саныч, ты посмотри, кто явился! Свистать всех наверх!

Дверь распахнулась. На пороге появился довольный Димидко, за его спиной маячили остальные, и каждый тянулся пожать мою руку. Саныч затащил меня в квартиру.

— Давай, заходи, Нерушимый! Фу, ну и провонял! Ты там не закурил?

— Нет, но нанюхался…

— Андрюха, — обернулся Саныч к Матвеичу. — Зови сюда пацанов! Неруш из первых уст расскажет, как страну спасал и что за фигня вообще творится.

Я осмотрелся. Как же хорошо! Наконец-то я дома!

Через пару минут спустились Погосян, который сразу сграбастал меня в медвежьи объятия, Микроб, Клык и переехавший к ним защитник Думченко. Мы с ним не успели сдружиться, белорусы до сих пор держались особняком.

— Нерушимый, мать твою! — ревел Погосян во всю глотку своей щедрой южной души. — Ты с нами! Ну наконец-то!

— Я знал, что так и будет. — пожал мою руку Микроб. — Мы все рады.

Клык тоже пожал руку, но — молча, лишь кивнул. Думченко похлопал по спине.

— Сан Саныч, — сияя всеми частями тела, воскликнул Погосян, — даешь праздник в честь свободы Нерушимого! С шампанским и стриптизершей в торте!

Димидко махнул рукой:

— В честь такого события — даю! Со стриптизершей, но без шампанского. Сухой закон!

— Да будь ты человеком! Какой такой закон, когда друга освободили!

— Мы ж немного, — поддержал его Микроб. — Чисто символически!

— Одну бутылку, — пошел на уступки тренер.

Погосян принялся торговаться:

— Ну как так — одну? И накапать не хватит, нас двадцать человек, даешь три!

— Хрен с вами — три! — согласился Димидко и воздел перст. — Но чтобы не больше!

— До семи управимся? — спросил я. — Лиза волнуется. Хочу с ней встретиться.

— Ну вот, начинается, — проворчал Погосян с нотой зависти в голосе. — Как появляется баба, так пацан больше не мужик, друзья по боку.

Микроб покосился на него с неодобрением:

— Кто бы говорил! Ты, поласкун, первым делом к женщине побежал бы потребности удовлетворять.

Меня усадили на диван в гостиной, и я рассказал то, что было можно; про телепатию Семерки и то, что сбежал, загипнотизировав вертухаев — ни-ни.

— Шуйский… кто бы мог подумать, — протянул Саныч, когда я закончил. — А Лев Витаутович вернется?

Я пожал плечами.

— Не знаю, ему, говорят, сильно досталось, и связи с ним пока нет.

— Так выходит, — заключил Матвеич, — что если бы ты не сбежал, заговор не вскрылся бы?

— Может да, может нет. — Я указал на часы: — Начало девятого. На треню пора! Если прям щаз не пойдем, ноги сами меня к мячу понесут. Вещи мои вы ж забрали из той квартиры?

— Конечно! — ответил Микроб и метнулся к шкафу, открыл дверцу, демонстрируя бумажные пакеты. — И машину твою сюда на парковку отогнали.

— Вот спасибо! Я вам должен сто отбитых мячей!

Я переоделся, и мы всей толпой, как в старые добрые времена, отправились на стадион.

Мир снова меня ждал и лукаво подмигивал, обещая интересное и приятное. Лиза тоже ждала, и мяч, и грядущая игра, и тысячи фанатов. А еще ждали следователи КГБ и БР — чую, потаскают по инстанциям, дали бы поиграть спокойно!

Я старался об этом не думать, как и старался не замечать милицейскую машину, медленно катящуюся за нами. Служба охраны свидетелей, мать их!

Шагал и вдыхал свежий прохладный воздух, смотрел на панельные многоэтажки и не мог насмотреться. Свобода — вот что главное!