Глава 20 · Мы справимся!

Я-Звягинцев старался не задумываться о том, что такое счастье — чтобы не впадать в меланхолию. По сути он-я был счастлив всего несколько лет, когда познакомился с Аленой, и то это счастье было половинчатым — разве оно может быть абсолютным у нереализованного человека, когда большую часть жизни приходилось сжигать в топках нелюбимых работ?

Это женщинам проще, для них все еще в силе программа удачно выйти замуж и реализоваться как жена и мать, и то многие ею уже не удовлетворяются. Для мужчины главное — найти свое место, дело, которое приносит радость и возможность прокормить семью. У Звягинцева этого не было. А детство и юность, омраченные нуждой, когда мать вынуждена была продать бабушкино золотое кольцо, чтобы купить мне бутсы и новую куртку, можно не считать.

Я-Нерушимый в данный момент счастлив, и счастье это абсолютно.

Я свободен. Вдыхаю свежий воздух полной грудью. Тело горит после разминки, я ощущаю каждый удар сердца, толкающего кровь по артериям, чувствую, как напряжены мышцы, истосковавшиеся по нагрузке. Я стою в воротах, а напротив выстроились наши, готовые бить по мячу один за другим. Я сосредоточен, мной овладел азарт. Давайте, ну! Как бы вы ни старались, спорим, половину мячей я отобью?

Димидко стоит над выводком мячей. Рядом суетится фотограф Олег.

Погосян берет разбег — пас от Димидко — удар! Мяч по немыслимой траектории летит в правый угол — прыжок — оттолкнуть пятнистого кончиками пальцев…

Удар был такой силы, что мои пальцы чуть в другую сторону не вывернуло. Отвык. Но мяч я отбил, он взлетел вверх и покатился по сетке с обратной стороны ворот.

Разминая пальцы, я снова встал в ворота. Осторожнее надо быть.

Берет разбег Рябов, наш «столб». Хочет обмануть: обозначить удав влево, но пнуть вправо и вниз. Я подыграл, тоже двинулся влево, но без труда отбил мяч ногой.

Эх, хорошо! Парни, давайте еще! Майн херц бреннт!

Димидко показал мне «класс».

Очередь Микроба. Под комментарии Погосяна он разгоняется, бьет наугад, как получится. Опасный момент! Не зная, куда полетит мяч, я растопырился звездочкой и поймал его в нескольких сантиметрах от головы, бросил Димидко.

— Ну вот, а говоришь — форму потерял, — с удовлетворением сказал тренер.

На двадцатом ударе у меня заболели пальцы, на сороковом начали ныть запястья и бедра, отбитые при падениях. Все-таки потерял. Но ничего, перед сном подлечусь, укреплю обленившиеся суставы и мышцы. А вот с выносливостью сложнее, на пробежке я чуть не сдох, благо что она вратарю не так уж важна.

Из бесчисленного множества пенальти я отбил большую часть мячей.

— Теперь играем, — объявил Димидко. — Запасные против основного состава.

К нему подошел Левашов — слишком ровный, расхлябанности движений как не бывало. За время, пока я провел в СИЗО, он отрастил патлы и еще больше стал напоминать сущность неземную, эфирную. Но с повадками… в общем, с сидельцами он быстро нашел бы общий язык.

— Сан Саныч, мне куда? — спросил он с вызовом.

— На свою позицию, — ответил Димидко, отводя взгляд.

Левашов молчал, смотрел прямо, с упреком и вызовом.

— Состав? — проговорил он, с трудом удерживая эмоции.

Все замерли. Димидко медлил. Похоже, пока меня не было, в команде назрел новый конфликт.

— Ясно куда — к запасным, — с ноткой ехидства проговорил Жека, который, похоже, Димку и вытеснил с его позиции.

За Левашова было обидно, ведь мы сами его позвали, и в критический момент он спас команду. Но футбол — жестокий вид спорта. Каким бы хорошим парнем ты ни был, если не тянешь, побоку твои прежние достижения. Левашов тянул — нормально для Второй лиги, но для Первой его таланта, видимо, было недостаточно.

Понятно, что рано или поздно он перекочует из основного состава к запасным, но оказаться на месте Димидко, принимающего решение, я не хотел бы.

— Это я решаю, — рявкнул Димидко. — Воропай — к запасным. Нерушимый, ты тоже — чтобы уравновесить шансы.

Жека набычился, глянул на Игната, тот поджал губы и развел руками.

Надо отдать должное запасным, они рубились достойно, мне и поработать толком не дали, два мяча только отбил. Закончили со счетом 0:0.

Потом прервались на обед. Жека всем своим видом выказывал недовольство. Ему хотелось убить всех, особенно — предателя-Игната. Надо за ними приглядывать, не хватало еще мордобоя.

После обеда обычно был небольшой перерыв — чтобы съеденное утряслось, затем мы шли в спортзал, но сегодня Димидко снова выгнал всех в поле — видимо, в честь моего прибытия, и планировалась еще одна игра.

Пообедав, Игнат направился к выходу, за ним последовал Жека, и уже следом — я.

На улице Жека догнал Игната и повел в сторону, прижал к стене. Скорее всего, он ему предъявлял, что тот не саботировал игру. Игнат слушал-слушал, а потом толкнул приятеля в грудь. Я ускорил шаг.

— Сука, охренел? — рыкнул Жека. — Если ты и дальше будешь прикрывать этого быдлана…

— Пацаны, ша! — плеснул воды я в разгорающийся костер.

Парни повернули головы, теперь ненависть Жеки была направлена на меня, он хотел бы мне врезать, но здраво оценивал свои шансы.

— Отойдем, — сказал я ему и потопал к выходу из стадиона.

Кивнул двум молодым парням в милицейской форме.

— Не понял, — прикинулся дурачком Жека.

— Все ты понял, идем.

Игнат направился за нами, но я вскинул руку, останавливая его.

— Нерушимый, в чем проблема? — спросил Жека, шагая следом.

— Наверно, в твоих амбициях, — ответил я не оборачиваясь.

Как только мы вышли за ворота, Жека остановился, скрестив руки на груди.

— Ну, какие у тебя ко мне претензии?

— На хрена ты Тишкина подставляешь? И вообще, на хрена в бутылку лезешь? — прошипел я. — И не надо идиотом прикидываться, все все видят. Не доходит, что ли, что Димидко все равно тебя в основной состав включит? Зачем Левашова унижать?

Он зыркнул исподлобья и промолчал. Я продолжил:

— Я понимаю, ты считаешь его быдлом и все такое. Понимаю, тебе сложно представить себя на месте быдла, но все же попытайся. Он спас «Титан», пока ты пытался свою жопу повыгоднее пристроить. А теперь его списывают из-за тебя.

— Так уж и списывают? — криво усмехнулся Жека. — Будет запасным. А че, место тепленькое, денежное, напрягаться не надо.

Вот теперь мне захотелось дать ему в морду, причем от души, или — хотя бы сказать, что он — гнилушка, и ему не место в команде, но я сдержался. Игрок он сильный, без него придется тяжко, Левашов не вытянет.

— Типа ты сам не понимаешь. И типа не понимаешь, каково ему, пытаешься его добить. Да, ты считаешь его не ровней себе, но он тоже человек, прикинь? Тебе какая-то радость от того, что ты его унизишь? И если уж человек человеку волк, по какому праву ты требуешь от Игната, чтобы он саботировал игру?

Жека глянул удивленно.

— У тебя такая выразительная мимика, что и мысли читать не надо, — заметил я. — Димидко вообще может пойти на принцип, и тогда сядешь на скамейку — ты.

— Блин, да Саныч слишком мягкий, хотя и пытается жути нагнать. Думаешь, у него хватит духа посадить на скамейку Левашова?

— Он сделает так, как лучше для команды, — с нажимом проговорил я. — Надеюсь, мы друг друга поняли?

Жеку перекосило, но он заставил себя сказать:

— Понял… Спасибо.

Конечно, благодарен мне он не был. В его мудаческом представлении справедливо только то, что для него, Жеки, хорошо. Левашов — люмпен и быдлан, а потому церемониться с ним не стоит. Я — центровой игрок, от которого зависит успех команды, а значит, со мной нужно если не дружить, то считаться.

Вспомнилась тюремная иерархия. Там таких быстро вычисляли и определяли им место понятно где. В лучшем случае Жека был бы шнырем. Хотя нет, он во всем ищет выгоду и стал бы стучать на сокамерников операм. И вообще, надо за ним приглядывать: в любой момент может подставить.

Вот же дилемма: Левашов — открытый и честный парень, пусть и со своими неприятными особенностями, но игрок так себе, Воропай — гнилушка, но отличный игрок. Поскольку Димидко и неплохой человек, и хороший тренер, сделать выбор ему было сложно. Та самая ситуация, когда что бы ни сделал, все равно раскаешься.

Оставив Жеку, я зашагал к манежу.

Играли мы с двух до пяти. Погосян демонстрировал чудеса дриблинга, и, конечно, основной состав был сильнее, но моими усилиями запасные все-таки закатили мяч Васенцову, и закончили мы со счетом 0:1 в нашу пользу.

В пять вечера в тренерской Димидко всех собрал, присутствовали Древний, тренер для вратарей, Альберт Денисович — средних лет мужчина с внешностью напуганного журавля, и наш новый врач, Виктор Викторов, похожий на крота из «Дюймовочки», только в молодости. Он к нам пришел в конце осени, был замкнут и молчалив, потому что говорил так же неразборчиво, как и писал.

Новый вратарь, Семен Саенко, — рыжий, веснушчатый, с волосами торчком — ну точно повзрослевший Антошка, тоже еще не влился в коллектив и держался отдельно, но был мне рад. Только Димидко вел себя странно: вроде он и счастлив, но что-то его сильно беспокоило. Наверное, тоже обратил внимание на деструктивное поведение Жеки.

Мы набились в тесное помещение, и там сразу стало жарко и душно. Димидко подозвал меня к себе, приобнял и торжественно произнес:

— Коллеги! Товарищи!

Рябов ткнул локтем в бок нашего крайка, Бурака, который что-то оживленно рассказывал защитнику Думченко. Парень встрепенулся, замолчал, приготовился внимать.

— Вы все, наверное, заметили, что вернулся Нерушимый, и «Титан» сразу воспрянул. Теперь — только вперед, в вышку, к новым свершениям! Но речь немного о другом. Нерушимый так удачно сбежал из заключения, что благодаря ему раскрылся заговор! И выяснилось, что Шуйский на самом деле жив!

Гусак присвистнул. Матвеич сказал:

— Мы давно заметили, что у Сани два несовместимых таланта: влипать в передряги и оказываться в нужном месте в нужное время…

— И ваще Саня у нас герой, — поддержал премноголикование Колесо. — Скоро сами у него автографы брать будем. Надеюсь, Неруш, тебя за это поощрят. Ну, за раскрытие заговора.

Подумалось, что не очень хотелось бы. Тщеславие, оседланное жабой, возопило: «Как это — не хотелось! Еще как хотелось! По телеку прогремим на весь Союз! Звезду героя вручат! Внуки гордиться будут». Но я понимал, что тогда с футбольной карьерой придется проститься.

Надеюсь, Семерка меня не засветит как одаренного, потому что все эти щекочущие нервы шпионские игры явно не для меня. Мое место здесь, с ребятами. Здесь я действительно счастлив.

— Лучшее поощрение — что я буду играть, — искренне ответил я.

— За это нельзя не выпить! — Погосян достал из пакета бутылку шампанского.

Клык оттуда же извлек одноразовые картонные стаканчики и, пока Мика воевал с пробкой, раздал их всем. Мы протянули руки к Мике. Когда он наливал, распахнулась дверь.

— Что, не ждали? — донесся звонкий женский голос.

Все обернулись: не пороге стояла Дарина. Я не видел ее четыре месяца и не мог понять, чем она изменилась: то ли волосы завила, то ли лицо стало мягче. На ней было короткое персиковое платье, выгодно подчеркивающее изгибы юного тренированного тела. Погосян, наливающий мне, засмотрелся и не заметил, как пена бежит через край.

— Поласкун, стопэ! — радостно крикнул Левашов.

— Мы все понимаем, прощаем, — сыронизировал Гусак, глядя на лужицу на полу.

Выхватив стакан у Клыка, Дарина, улыбаясь, подставила его Погосяну. Когда он наполнился, отошла ко мне и, пока все получали свою порцию, прошептала:

— Саша, спасибо. Вот только не надо говорить «не за что». Есть за что. За то, что нашей семье нет клейма предателей Родины. Дед… он жесткий был, но правильный. Тот самый правильный милиционер, на которого все равнялись, и я никогда не поверила бы, что он…

Ее голос задрожал, она ненадолго смолкла, проморгалась и продолжила, шепча мне в ухо:

— Его ведь убили, да?

Вавилов был ее двоюродным дедом, но, похоже, он, как солнце, притягивал семьи родственников — кто-то был ближе на орбите, кто-то дальше, но тепла хватало всем. Я положил руку на ее плечо, и она замерла, сжалась, как щенок, которого то ли ударить хотят, то ли приласкать.

— Мне очень жаль, — только и сказал я.

Погосян зыркнул на меня злобно, он открывал вторую бутылку шампанского и, будто почувствовав его настроение, она извергла фонтан на стоящего рядом Клыка. Отпрыгнув на Гусака, он выругался.

— За нашего героя! — еще раз провозгласил Димидко.

Все начались чокаться, каждый старался дотянуться до меня и сказать что-то хорошее. Погосян просочился между мной и Дариной и старался ее оттеснить. Надо же, как он серьезно запал! Больше года за ней волочится. «Чем меньше женщину мы любим» — это работает в обе стороны.

Содержимое третьей бутылки досталось не всем. На меня алкоголь действовал нехорошо, и я воздержался. Следующий тост сказал я:

— Давайте — за удачу, коллеги! Мастерство, талант — это не пропьешь. Но порой все зависит именно от удачи: траектория полета мяча, скорость ветра, случайный выкрик болельщика. Пусть она всегда помогает «Титану» так же, как помогла мне!

Третий тост сказал Матвеич:

— А я хочу выпить в первую очередь за Саню… Словами не передать, как мы рады снова видеть тебя в строю! Но и за коллектив. Самое ценное, что у нас есть — это люди, которые нас окружают. Они и есть проводники удачи в нашу жизнь. За вас, «титаны»! За то, что вместе — мы сила!

— Во истину! — воскликнул Микроб.

Выпивка быстро закончилась, никто не захмелел. Колесо порывался подбить Саныча на продолжение банкета, но тот оказался непреклонен. Погосян вился вокруг Дарины. Левашов ликовал, будто бы не понимал, что его ждет. А может, и правда не понимал. Жека был спокоен и забыл про все обиды. Игнат почему-то нервничал.

Разошлись мы в начале седьмого, я подождал Саныча, который закрывал тренерскую, намереваясь поговорить о Жеке и Левашове.

Команда разбилась на компании: местные отдельно, белорусы особняком, бывшие динамовцы — большой и шумной толпой. Заметив, что я жду именно его, Димидко позволил всем удалиться, и на улицу мы вышли вместе.

— Что тебя тревожит? — спросил я.

Милиционеры, сидевшие на корточках у выхода из столовой, увязались за нами, держась на почтительном расстоянии.

Димидко посмотрел с сомнением, думая, говорить или нет, и все-таки решил поделиться:

— Самойлов, директор завода, где мы числимся, под следствием. Шуйский, который нам давал немыслимые премии, за решеткой. Все, что нам остается — зарплата в три тысячи, никаких премий за выигрыш или ничью, никаких двухсот тысяч за Первую лигу! Исполняющий обязанности начальника, Смирнов, ну, голубец, который у нас до Тирликаса был, сам понимаешь, на контакт не идет, и по закону он прав! — В сердцах тренер плюнул на обочину, остановился. — Тирликаса, который мог выбить финансирование, нет, и хрен знает, что с ним. — Он замолчал, чувствовалось, что ему неудобно говорить.

— Что еще? — настоял я, мрачнея.

— Мы на мели. Свободные деньги ушли на адвоката. Не все, конечно, но то, что у нас сейчас, с прошлогодними обещаниями Шуйского несопоставимо.

— У меня на счету около девяноста тысяч. Как его разблокируют, скину в общак, на первое время должно хватить, а дальше ситуация в стране наладится, и можно будет качать права и искать благодетеля.

— Этих денег хватит на премии за четыре игры. — Димидко пнул ветку, попавшую под ноги. — Если бы это было в прошлом году — другое дело. Но сейчас все к хорошему привыкли, а материальной мотивации нет, понимаешь? Мы вроде как поднялись по карьерной лестнице, а получим пшик и овации. Народ разбегаться начнет.

— Все наладится, — пообещал я. — Не сейчас, в смутное время, — позже.

— Тирликаса бы хоть вернуть. Он хорошо работал. Он хоть живой? Толковый был мужик.

— Точно живой, с ним никак не связаться, но я постараюсь.

Пока сидел в СИЗО, весь мой ресурс был направлен на решение единственной проблемы — как освободиться. Теперь я на свободе, эйфория немного схлынула, и обозначился ворох проблем поменьше, но которые портили настроение. Оказалось, более всего меня волновала не грядущая игра, а участь Льва Витаутовича.

Распрощавшись с Димидко, я в очередной раз набрал Тирликаса и снова не дождался ответа. Правду ли говорит Семерка? Или, может, Льва Витаутовича довели до состояния овоща, и он никогда не будет прежним? Вот теперь радость как рукой сняло. Когда проходил полиграф, я говорил, что хотел бы, чтобы отец, которого я не знал, походил на него. Выходит, я не лукавил и действительно к нему привязался, он стал для меня не просто старшим товарищем, а членом семьи.

Семерка обмолвилась, что, возможно, он почуял во мне дар и хотел стать моим куратором. Если каждый ученик так привязывается к куратору, представляю, как больно было ей, когда она узнала о предательстве.

С Лизой мы условились встретиться в парке у фонтана. Дома я наскреб по карманам своих вещей восемьдесят рублей, сотку занял у Погосяна, чтобы снять отель на сутки, причем не шикарный номер, в каких мы отдыхали раньше — самый бюджетный. И о ресторане речь не шла — купим еду в магазине и возьмем с собой.

Будь мне и правда девятнадцать, я бы безоговорочно верил: любовь преодолеет все преграды. Сейчас понимаю: ни хрена. Не каждая любовь, не каждая дружба. Тот друг, что готов поддержать в горе, может лопнуть от зависти, если у тебя все вдруг станет прекрасно. С любовью наоборот: когда ты успешен, все тебя любят и хотят, но как только начнутся трудности, поклонницы отвалятся, как пиявки. Лиза привыкла к роскоши, я сам ее баловал, она, конечно, поначалу согласится на рай в шалаше, но вскоре выяснится, что в щели дует, дешевый матрас в бока давит, и вообще, не для того цветочек рос, чтобы прозябать в нищете.

Я отогнал мысли. Наверное, от Димидко декаданса нахватался. Все будет так, как я хочу. Точка.

В магазине я выбрал три нежно-розовых розы, похожих на саму Лизу. Хотелось купить ей весь магазин — за то, что ждала, поддерживала… Нет, не «за то что» — просто хотелось бросить мир к ее ногам. Но я теперь на мели, и неясно, сколько это продлится.

На улице стояла все та же белая милицейская легковушка. Надеюсь, к нам в номер они не попрутся. Чтобы избежать конфуза, я подошел к своим телохранителям и постучал в тонированное стекло — оно опустилось, и я сказал:

— Парни, понимаю, вы обязаны за мной приглядывать. Но сейчас я иду на свидание с девушкой, я ее три месяца не видел. Мы остановимся в отеле. Пожалуйста, не тревожьте нас.

Милиционеры переглянулись.

— Не вопрос, — кивнул капитан за рулем. — Подождем в холле.

— Всю ночь? — удивился я.

— Дежурство есть дежурство, — пожал плечами он.

Я пришел на свидание на десять минут раньше. Лиза уже была у фонтана. Увидела издали, просияла, бросилась навстречу, повисла на мне, уткнувшись носом в шею, и… расплакалась. Я принялся гладить ее по волосам.

— Ну что ты, все ведь хорошо.

Она мелко закивала, обняла так, что, казалось, ребра затрещат.

— Да. Не отпущу. Никуда. Ни на миг. Я думала, с ума сойду.

Я поднял ее голову за подбородок, коснулся губами одной щеки, второй. Протяжно вздохнув, девушка потянулась навстречу. Мы поцеловались, и мир перестал существовать.

Даже милиция, которая меня берегла, перестала существовать. Плевать на них. Пусть завидуют! Лизе я про соглядатаев не сказал, чтобы не смущать.

Какая там еда из магазина! Наш переход из парка до гостиницы напоминал один жадный бесконечный поцелуй. Не помню, когда мы шли, казалось, вовсе не размыкали рук и не отлипали друг от друга. А потом — р-раз — и мы в гостинице. Падает к ногам одежда, мы переступаем через нее и валимся на кровать.

Завтра. Все проблемы — завтра.

— Как же я тебя люблю, — шепчет Лиза, покрывая поцелуями мое лицо.

Качели настроения застывают в наивысшей точке, и я понимаю, что все будет хорошо, мы справимся, ведь самое сложное позади.