Глава 43. Виктор

Последний раз желание надраться у меня возникало после одного кейса, который в мой кабинет принес прокурор штата, это было лет пять назад. Тогда одному ублюдку почти удалось убедить меня в своей невиновности, и это был единственный случай, когда мое чутье не сработало. С тех пор как-то больше не доводилось, но Романе удалось выбить меня из колеи.

Так я и оказался в одном из самых популярных баров этого города с бутылкой и бокалом один на один за самым дальним столиком. Можно, конечно, было напиться дома, но там был Руслан, а еще там была она.

«Ты просил меня разобраться?! Так вот, я разобралась. Ты мне не нужен, и ему ты не нужен тоже!»

Что самое паршивое, я знал, что она права. Романа отлично справилась без меня, она вырастила его одна, и мой сын вырос классным парнем. Который не боится постоять за честь девушки безо всяких этих сюси-пуси и «решать вопросы надо мирным путем». Просто до некоторых доходит только через разбитую морду, и никак иначе.

Я успел приговорить почти всю бутылку виски, когда у меня перед глазами мелькнул Симонов. Сначала я подумал, что у меня глюки, и что, как говорится в традиционной зажеванной до кашицы ностальгической комедии «пить надо меньше», но нет. Присмотревшись, я убедился, что за соседний столик плюхнулся именно он, и это было уже не просто совпадение. Это прикол всех маленьких городков: ты натыкаешься на того, кого меньше всего хочешь видеть раз за разом. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.

Симонов решил поддержать отечественного производителя и глушил водку. Даже без закуски, из-за чего у меня возник закономерный вопрос: какого хрена? Вряд ли из-за того, что его сын подрался и вел себя как последний урод. Тогда почему?

Плеснув остатки виски в бокал, я подхватил доску с нарезкой оленины и прочих мясных изысков и направился к нему. Опустился за его стол раньше, чем он успел охренеть, и поинтересовался:

— Это что?

— Огнинский, а ты не охренел ли? — поинтересовался Симонов на удивление зло.

Он был гораздо трезвее меня, точнее, пока что он был абсолютно трезвым, поэтому раздражения в его голосе было больше, чем чего бы ни было еще.

— Увидел тебя и решил, что это знак, — хмыкнул я. — Если, конечно, ты за мной не следил.

— Охренел. И упоролся, — констатировал Симонов, отодвигаясь. Он собирался подняться и уйти вместе со своей водкой, это точно.

— Что, даже не хочешь узнать, как так получилось, что у меня появился сын?

— Мне на тебя плевать, — сказал Костя. — С того самого дня…

— Как я трахнул Мелихину, я помню, — я пожал плечами. — Не я, так кто-то другой, как будто ты этого не знаешь.

В противовес Симонову я был действительно абсолютно нетрезв, поэтому недостаточно быстро отклонился в сторону, и его костяшки мазнули мне по лицу. Справедливости ради, я не завалился назад вместе со стулом, а поднялся с привычной ловкостью, разве что снес свой бокал и блюдо с закусками. Кто-то оглушительно завизжал, Симонов бросился на меня и получил прямой удар в переносицу и под дых. Он полетел на соседний столик, вызывая взрыв воплей и мата. Потом куда-то получил я: из-за алкоголя мои движения были смазанными, как и ощущения. Потом нас растащили, вытащили из бара, а после приехала полиция, которой охранники сдали нас с такой же радостью, как монашки — трудного ребенка из одноименного фильма в семью.

Позвонить мне удалось только в участке, но, пока Герман должен был решить этот вопрос, нас запихнули в камеру, где уже смачно храпели два благоухающих бомжа и сидел какой-то перепуганный тощий мужик с татуировками от ладоней до плеч.

Не считая запаха и храпа, все в принципе было достаточно сносно, если бы на соседней койке не сидел Симонов. Я посмотрел на него — у него под глазом уже наливался смачный кровоподтек, и заржал.

— Очень смешно, Бёрн, — выплюнул он.

— Да пиздец как. Я хоть выпить успел, а ты…

На мгновение мне показалось, что мы подеремся снова, но Симонов только плотно сжал губы. Не знаю, что он там пытался — сдержать смех или комментарии в мой адрес, но это все равно было весело.

— У этой Вселенной очень странное чувство юмора, — сообщил я. — Третья встреча с тобой за короткое время… По-моему, за нами следят.

Симонов фыркнул.

— По-моему, тебе надо проспаться.

— Я-то просплюсь. А ты что будешь здесь делать? Трезвый, всю ночь?

— Подумаю над своим поведением.

И в этом весь Симонов.

— Ты слишком часто и много думаешь, — сообщил я ему. — Ты в курсе?

— А ты, по ходу, вообще на это дело забил.

Я снова расхохотался, а потом подался назад, вплотную к прохладной каменной стене: сидеть ровно было ну совершенно неудобно.

— Да заткнитесь! — прокуренным голосом прохрипел один из бомжей, повернувшись к нам. От него понеслось такое амбре, что меня замутило и, дабы не продемонстрировать слабость в виде лужи блевотины на полу, я закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Через рот. Не знаю, насколько это было правильно в такой ситуации, но сработало. По крайней мере, мне расхотелось блевать, что было уже положительным знаком.

— Тебе просто физически необходимо надо было это сделать, да? — процедил Симонов. — Именно с Виолеттой?

— Мне физически необходимо было расстаться с Авериной, — ответил я, вдогонку к тошноте ощущая еще дикую усталость.

— С… Авериной?! То есть просто порвать с ней было не вариант?

— Не вариант. Потому что я боялся передумать.

По пьяни очень легко рассказать бывшему другу и настоящему… да хер его знает, кто мне Симонов сейчас, потому что «враги» — слишком громкое слово, все, о чем я молчал столько лет. И мне было совершенно похрен, что рядом с нами еще три хмыря, но два, судя по всему, выбыли из слушателей, потому один так и продолжал храпеть, а возмущающийся скоро к нему присоединился.

— Такие дела, — сказал я, когда во мне иссяк фонтан откровенности.

Не знаю, может, Симонов тоже заснул в процессе, потому что во время своей «исповеди» я на него не смотрел. Но, когда повернулся к нему, он смотрел на меня в упор, как на дебила. Что же, возможно, в какой-то степени он был прав. Продолжить свои философские измышления и самобичевания я не успел, потому что Герман «решил вопрос»: за мной пришли.

— Костю тоже надо забрать, — сказал я и пошел за документами и на выход.

Присев на капот машины, я смотрел на дверь отделения полиции до тех пор, пока на крыльцо не вышел Герман. Он спустился ко мне и сказал:

— Все в порядке, босс. Я все порешал.

Только тогда я кивнул и сел на заднее сиденье внедорожника. Герман запрыгнул на водительское место, мотор заурчал в тот самый момент, когда из участка вышел Костя.

— Стой! — сказал я и открыл окно. — Симонов! Садись. До дома довезем.

— Иди ты, — ответил он и зашагал в противоположном направлении.