Двадцать седьмая глава

Принимать душ с недавно ушибленной рукой — отдельное удовольствие. Но мне так хотелось спать, что я ополоснулась так-сяк и закопалась в одеяла-подушки. Свила гнездо на коечке и выключилась почти моментально, даже не просушив до конца волосы.

Как хорошо, что завтра суббота и можно спать, не прерываясь на будильник!

Утро встретило редким ясным солнечным небом. В открытое окно залетали с улицы звуки города. Постоянный, фоновый шум проспекта вблизи и далёкие звуки сирен. Где-то играла музыка, а из соседнего подъезда были слышны гаммы. Сонечка, Славкина ровесница, разминалась с утра.

Удивительно тепло и комфортно мне было в своём гнёздышке.

Лежала, нежась в утреннем свете, и чувствовала, будто я лёгкая-лёгкая. Как семечко одуванчика знойным летом. Чуть тронет меня ветерок, и я полечу, кружась, в неведомые дали.

Так, светло и чисто на душе не было давно, с юности, наверное.

Позднее чувство вины за смерть папы, тяжесть общения с мамой, а ещё позже болезнь Петра Васильевича и его уход — я и в этом винила частично себя.

Такая комплексная и фоновая вина за последствия моих косяков в жизни. Она держала меня кандалами в подвалах собственной души, не давая забыться. Заставляя сожалеть каждое мгновение.

А сегодня ничего подобного не было. Просто солнечное утро счастья.

Вымытый вчерашним огнём взгляд на жизнь.

Как у девочки, что делает зарядку на известной картине, где солнечное утро радостно врывается сквозь открытые окна и слышен бодрый голос диктора, ведущего, отсчитывающего эту зарядку. Вымытые окна и ясная чистота свежести вокруг.

Будто и не было тёмных сумерек и пыльных секретов в далёких уголках души.

Всё сгорело вчера.

В стрессе, в близком животном страхе, в ужасе за ребёнка. И апофеозом — трансформация страха в чувственный взрыв.

Меня предупреждали о таком. Что, рано или поздно это может случиться: запертые, сдерживаемые мной эмоции, угнетаемая мною же эта сторона личности прорвётся наружу, сжигая всё на своём пути.

Случилось. Вот и славно!

Любопытный и суетный воробей плюхнулся со скрежетом на подоконник с той стороны окна и деловито заскакал вправо. Не удержался и с возмущённым чириканьем слетел вниз, выдёргивая меня из задумчивости, от копания в себе и отвлекая от анализа собственного состояния.

Улыбнулась и потянулась, разгоняя негу.

Нужно выползать из своего уединения. Смотреть, как там жизнь и что делает Славка.

Я не волновалась о сыне потому, что знала — он с Лёнькой. А Лёнечка найдёт чем занять ребёнка. Они не раз оставались наедине друг с другом. У них есть общие интересы. Ещё неизвестно, кто кого развлекает в итоге.

Ой! Лёнька! Отложенный поцелуй вчера, конечно, удался!

Коротко хихикнула и выползла из гнезда.

Бр-р-р… Свежо!

Рука болела, но ее уже не дёргало. Нудной фоновой болью тянула, словно застарелый зуб. С рёбрами сложнее. Нужно контролировать свои движения.

Сейчас позавтракаю, приму таблетки, и всё будет хорошо. Пользоваться лапкой пока нельзя, но жить уже можно. И работать тоже.

Поговорю с директором и перейду на удалённый режим. Пока на время больничного, а там посмотрим. Может быть, если смогу отладить работу, то можно будет сократить появления в офисе. Приезжать только тогда, когда возвращаются командировочные. Раз в десять дней.

Мечтая о будущем и представляя, как я организую работу на дому, как и где лучше обустроить рабочее место и уже чуть ли не выбирая новые шторы в своей комнате я, как была, в пижаме и пушистых тёплых тапочках, выползла в коридор.

На кухне, при прикрытой двери, Славка с Лёней, тихо переговариваясь, сооружали завтрак.

— … и то, как ты себя повёл в этой ситуации, вызывает настоящее уважение, — услышала окончание фразы.

Лёнька, как я и думала, взял на себя сложный и тяжёлый разговор с Ярославом.

Благодарность пушистой лапкой тронула моё сердце.

Я сорвалась вчера. Рыдала на глазах ребёнка. Причём не просто, а в истерике. Как он может верить в стабильность жизни, если столпы его мироощущения, его родители то умирают, то истерят, не справляясь с ситуацией.

Поэтому то, что Леонид говорит с моим сыном, дорогого стоит. Он создаёт впечатление устойчивости нашей жизни. Уверенности в будущем.

Я собиралась уже зайти на кухню, как услышала тихое Славкино:

— А мама?

— Мама у нас женщина. А женщины более эмоциональны, чем мужчины. Так выходил её испуг, и это очень хорошо. Нормальная реакция, — ответил друг.

— Ты теперь будешь ещё один мой папа? — тихо проговорил сын.

Чёрт!

Он же видел вчерашний наш поцелуй! Нормальная ты мать, ага! То истеришь, словно полоумная, то засасываешь мужика как нимфоманка. И всё это на глазах ребёнка! Ужас какой!

— С папами у тебя всё отлично. Я, пожалуй, останусь твоим другом. Независимо от того, как сложатся у нас отношения с твоей мамой, — ответил Лёнька, пока я предавалась самобичеванию и панике.

Сделала крошку-шажочек назад. И ещё один. Пусть ещё поговорят. Не буду мешать. У Лёни получается хорошо. И Ярослав к нему прислушивается.

Развернулась и направилась в ванную. Привести себя хоть в относительный порядок.

Плеснув в лицо холодной воды, я глянула в зеркало и обомлела. На меня из зазеркалья смотрел натуральный домовёнок Кузя. Плохо промытые и не высушенные нормально волосы пружинились в разные стороны. Хороша, слов нет!

Я хлопнула ресницами и неожиданно для себя громко всхлипнула-хмыкнула от смеха.