Глава 11

Паша

Кто бы мог подумать, что дурацкая командировка в Гамбург принесет столько удовольствия?

Когда пару месяцев назад Лаевский[1] приперся ко мне в кабинет со своей гениальной идеей о немецком бюро, я чуть на хер его не послал.

Откладывал переговоры, сколько мог. Забраковал всех местных адвокатов. Все надеялся, что партнер передумает или найдет способ, как уговорить свою зазнобу осесть на исторической родине и не переться в Гамбург, где Лера жила и работала последние годы.

Заваленный делами, я дважды переносил поездку, а сейчас назад лететь не хотелось. Два дня с моей феечкой стоили любого геморроя с немцами!

С ней в кайф оказалось все. И секс, и покупки, и еда.

Ума не приложу, как такая красавица могла дожить до двадцати шести лет и оказаться совсем небалованной.

Только ради того, чтобы видеть, как она краснеет, можно было ехать в тапках на шопинг.

Только ради ее смущения — час гонять консультантов туда-сюда по магазину в поисках самых красивых сапог.

Чуть не взял свою фею в машине после этого. Налюбоваться не мог на то, как она злится, смешно морщит нос и стреляет в меня глазами.

Другая бы благодарила и обещала отдаться во всех позах. По щелчку упала бы губами на член. А у Жени, похоже, и мысли такой не было.

Все после возвращения в номер пришлось делать самому. Вначале в коленно-локтевой учить правильно выговаривать слово «спасибо». Чтобы от души! С придыханием!

Потом, как в наш первый раз, смакуя Женю языком и губами, выбивать обещания. Непривычно откровенные для моей правильной училки. И такие отчаянные, что я сам готов был кончить от дрожи в ее голосе и мучительной ломки.

Хоть селись между ног, чтобы слышать эти всхлипы и шепот.

Хоть привязывай строптивую феечку к кровати, чтобы даже думать не могла ни о каком сопротивлении или побеге.

Я и сам уже не помнил, когда так заводился. Наверное, лет в двадцать. Тогда меня еще можно было чем-то удивить.

Кроме азарта, с которым гонялся за Женей, жажда появилась. С каждой близостью все больше хотелось эмоций, удивления в глазах, дольше пульсации и громче криков.

После шопинга из кровати мы не вылезали. Моя феечка засыпала с членом внутри и просыпалась с ним же. Словно я не трахал ее, а брешь на тонущем судне затыкал.

Иногда настолько ушатывал ее, что в одеяло закукливалась по самые брови. Фыркала как кошка дикая, что не может больше. Угрожала, что сбежит, и пару раз даже прорывалась к двери.

Отдельным видом кайфа было целовать Женю до бессознательного состояния после наших споров. Как конфету, как сладкий леденец, я облизывал свою девочку с ног до головы. На руках качал, когда трясло ее после этого. Гладил по спине. Повторял: «Тш-ш-ш».

И по пять раз на день заказывал в номер еду.

Перегорало в нас все с такой скоростью, будто метаболизм ускорился. Колибри, блин, с нектаром между длинных ног. Способные только есть и летать… в кровати, на кресле, на полу, в душевой кабинке — на любой поверхности и в любой плоскости.

Ни на письма с работы отвечать не мог, ни на звонки. Гамбургские адвокаты готовы были под окнами плясать, чтобы привлечь внимание. Но я ни на кого не отвлекался. Как алкоголик в запой, ушел в секс со своей чувствительной девочкой.

А когда пришло время собираться на самолет, с трудом удержался от того, чтобы перенести все дела и задержаться здесь еще на неделю.

— Ты маньяк! Я с тобой и на лишний час не останусь! — «радостно» встретила мою идею Женя.

— Да на мне места живого не осталось! Сплошные синяки и засосы! — захныкала.

— Молчи! Просто молчи. Мне скоро думать о тебе будет больно. Физически больно! — Она, как взбесившаяся мельница, замахала руками. И чуть босиком не убежала в свой номер, чтобы собрать чемодан.

Так на предложение остаться я получил целый комплект разных «нет». Не позволяя моим губам добраться до ее губ, Женя все охала и ахала, говорила и говорила. Словно саму себя убеждала.

За два прошедших дня с ее языка слетело меньше слов, чем сейчас. Но, будто назло, тех самых слов, которые я ждал сильнее всего, не было.

Предложение продолжить наш марафон в Москве феечка словно забыла.

По дороге в аэропорт Женя упорно изображала незнакомку, которая случайно оказалась рядом в машине. А в самолете, пользуясь тем, что вокруг люди, уснула на моем плече, проигнорировав и клубнику, и шампанское, и немой вопрос, который крупным шрифтом был написан у меня на роже.

К сожалению, и в Москве сладкая феечка не поумнела.

Я точно знал, что сформулировал все правильно — специально для девочек с выводком тараканов в голове. Без романтической чуши, на которую легко намотать килограмм соплей и сборник пророческих гипотез. Достаточно честно, чтобы купиться.

Но Женя упорно молчала.

После посадки она категорически запретила мне везти себя домой. Не пожелала идти в машину, вызванную специально для ее сладкой жопки. И даже не оглянулась, когда села в такси.

Зараза, каких раньше не встречал.

Красивая настолько, что ширинка трещала, несмотря на сытость.

Если бы не походка, летящая, плавная, как у хорошо оттраханной женщины, подумал бы, что настал конец моим планам на продолжение банкета.

Но пусть феечка и молчала, тело ответило за нее предельно ясно.

Женя

Несмотря на просьбу дождаться моего приезда у себя дома, Валя привезла Машу сама.

Будто дальняя родственница, которая не видела меня лет двадцать, подруга закричала на всю прихожую: «А вот и мы!» И как следователь по особо важным делам, тут же принялась взглядом проводить обыск.

Как и следовало ожидать, у нового пальто и сапог не было ни шанса остаться незамеченными. А небольшой засос на шее вызвал у Вали целую бурю эмоций.

— Вот паршивец! — слишком восторженно для возмущения воскликнула она. — Не только подарками побаловал, но и пометил! Какая скотина, однако!

Валя всплеснула руками. Покачала головой. И пока ничего не понимающая Маша разбирала пакет с подарками, потянула меня на кухню.

— Женек, можешь не врать! Я все поняла! — Заулыбалась она. — Ты таки дала этому красавчику!

— Валь, мы просто…

— Ничего не говори! Я тебя слишком хорошо знаю. Сейчас какую-нибудь ерунду начнешь нести. Дай, я лучше тобой полюбуюсь.

Будто я не человек, а манекен, Валя дернула меня за руку. Заставила повернуться к ней боком. Затем спиной. И снова лицом.

— Капец! Всего за пару дней так похорошела! И волосы блестят. И попа торчком. И сиськи… — Валя оттянула ворот моей домашней майки. — У тебя там пуш-ап или реально на размер увеличились?

— Нет…

Я опустила взгляд на свою грудь, обтянутую обычным тонким бюстгальтером. С виду она казалась прежней. Не больше и не меньше. Но после ежедневных массажей немного ныла.

— Нет там никакого пуш-апа. — На всякий случай отошла я от подруги на шаг.

— Ох! Что с женщинами член животворящий делает! — Валя цокнула языком и, наконец, уселась на стул. — Ну, рассказывай!

После такого внимательного осмотра эта просьба, конечно, была предсказуемой. Но я все равно поежилась.

Не хотелось ничего рассказывать. Сама еще извилины в порядок не привела. Мысленно была в Гамбурге. Тонула в уютных мужских объятиях. А физически — в своей квартире. Там, где уже год не ступала нога мужчины, включая мужа.

— Позы и интимные подробности можешь опустить, — милосердно разрешил мой «дознаватель». — Коля еще за решеткой, а без него я от зависти умру. Никто не откачает.

— Тогда и говорить не о чем. — Я не смогла сдержать улыбку. — Всего было много.

— И хорошо?

— Очень.

Язык не повернулся солгать.

— Уфф! — Валя замахала себе руками, как веером. — Тогда про последствия сразу давай!

— Так сапоги и пальто ты уже видела.

Я кивнула в сторону коридора.

— То, что он не жмот, я и без тебя знала. Но дальше-то что? В ресторан в Москве хоть позвал? Свидание назначил? Кстати, имей в виду…

Так и не дав мне ничего ответить, подруга прервала саму себя и постучала пальцем по столешнице.

— Таких, как он, — продолжила она, — нужно держать в тонусе. Для их же пользы! Так что не додумайся отказываться от ресторанов, цветов и прогулок под луной. Пусть аппетит нагуливает. От спермотоксикоза только походка может испортиться. Но на тот свет пока никто не ушел.

— Спасибо. Обязательно буду иметь в виду.

Лекция бесспорно была полезной. Лишь сил воевать с Валей у меня не нашлось.

— Жень, только не говори, что отфутболила моего адвоката?

На лице подруги отразилось такое разочарование, будто я преступление совершила. Что-то совсем ужасное. Кота убила, или обезглавила кукол дочки.

— Хорошего понемногу.

Чтобы занять чем-то руки, я принялась готовить чай. Включила пустой чайник. Схватила с полки упаковку с заваркой и чуть не уронила ее, когда чайник начал опасно свистеть.

— Так все, сядь! — Валя выставила перед собой костыль, отрезав меня от шкафчиков.

— Чая хочу…

— Восполнять потерю жидкости будешь потом, — тон подруги стал серьезным, и беззаботная улыбка стекла с лица. — Абьюзерша ты доморощенная! Бояринова на фига отбрила? Как вообще после хорошего секса можно было так с мужиком поступить?

— А думаешь, был другой вариант?

Я тоже рухнула на стул. Внутри словно что-то лопнуло.

— Это ж «Сектор приз на барабане»!

— Мне для полного счастья только приза не хватало.

— Может именно, что не хватало!

— Валь… У меня сейчас на работе дурдом. Было полторы ставки, осталась одна. Хоть бы не сократили. А еще суд впереди. Если денег на юриста не хватит, придется или к маме на поклон идти… — Меня аж тряхнуло от такого варианта. — Или кредит в банке брать и срочно искать еще одну работу.

— Так Бояринов твоего бывшего одной левой бы уделал. Раскатал бы его, как каток свежий асфальт, — не успокаивалась Валя.

— За спасибо, конечно, — вырвалось у меня с нервным смешком.

— Ну-у… Порадовала бы себя и мужика. Он ведь наверняка предлагал продолжение.

— А потом что?

Еще в отеле этот вопрос чуть не размазал меня тонким слоем по паркету. А сейчас… стало совсем горько.

— Женек, так никто ж от тебя не требует любви и верности…

Я не думала, что могу разреветься от такой ерунды, но на глаза слезы навернулись. В самый неподходящий момент. Даже переносицу болью обожгло.

— Не требует, — кивнула, задрав голову к потолку. — От меня вообще никому ничего не нужно. Кроме квартиры. Но как я Маше в глаза смотреть буду? Она только отошла от предательства отца. До сих пор иногда плачет, когда думает, что никто не видит. Если я брошусь сейчас в еще один роман… без обязательств, знаешь, какой это пример для нее будет? Как я потом объясню, что так неправильно, и с мужчинами вообще иначе все должно быть?

— Мать ты хорошая, да… — без прежнего напора протянула Валя. — А с Бояриновым как теперь? Не думать совсем?

— О нем — да.

Будто слез и переносицы мне было мало, все Пашины метки на теле загорелись. Как прямо сейчас ставил их. Пальцами, губами, языком… Горячо. Больно. Сладко.

Окинув меня взглядом с тапочек до хвоста, Валя как-то странно хмыкнула. Словно прочла мысли, улыбнулась. И многозначительно протянула:

— Ну-ну!

* * *

После разговора с Валей легче мне не стало.

Тело, будто умудрилось привыкнуть за два дня к мужской ласке, требовало продолжения банкета. Злодейка-память при каждом удобном случае показывала картинки с Бояриновым. Чаще в костюме Адама.

И лишь дела помогали спасаться.

В первую очередь я нашла адвоката. Соседка Света все же попросила о помощи новых знакомых по даче. Те не стали набивать себе цену и тут же дали контакты «опытного юриста».

Предварительное слушание прошло тихо. Без комплекта жалоб и ходатайств, как во время суда над Валиным мужем. Это немного взволновало меня. Но я успокоила себя тем, что здесь не нужно никого спасать от тюрьмы. Решетка мне не грозила, потому и адвокат работал иначе.

После суда нервную систему умело встряхнули бабушка и мама.

Не знаю, кто сообщил им о заседании. Но этот «добрый человек» явно рассказал что-то не то.

Бабушка несколько минут отчитывала меня за то, что хочу отсудить у Лени его имущество. Что совсем потеряла совесть, и им за меня стыдно.

А когда я попыталась прервать монолог и вставить хоть слово, она громко заплакала. Навзрыд, как по покойнику. И бросила трубку.

К сожалению, одной бабушкой ограничиться не удалось. Прошло всего пару минут, как телефонную вахту старшего поколения приняла мама.

— Ты совсем с ума сошла! — закричала она вместо приветствия. — Машкиного отца не жалеешь, без штанов оставить решила. Так еще за родню взялась? Собственную бабку на тот свет отправить хочешь?

— Вам все не так рассказали! — После прошлого разговора я не стала ждать, когда мама выкричится. — Это Леня хочет нас с Машей на улицу выгнать. Он квартиру…

— Да что ты говоришь! Может, и бабушка сейчас валидол пьет, потому что тебя, такую несчастную, обидела?

— Мама… — От отчаяния мне самой захотелось бросить трубку.

Я не представляла, кто доносил на меня родным. Но этот человек делал свое черное дело на совесть — у меня и шанса не было достучаться до близких. Между нами будто бетонная стена стояла.

— Не мамкай мне! Сама уже с дитем! — раздалось со сталью в голосе. — Бабушке через час позвонишь и извинишься. Ты этого, конечно, не заслуживаешь, но она простит. И с мужем разберись по-людски. Без судов! Не позорь нас перед людьми. И так не знаем, как соседям в глаза смотреть.

С проворством бригады кладбищенских копателей мама поглубже захоронила любую надежду объясниться. А сверху присыпала песком из вины.

— Передай соседям, чтобы меньше сплетничали — Обычно меня хватало надолго, но суд, похоже, все же вымотал. — И еще… я не буду звонить бабушке.

— Ах, ты…

— Хотите извинений? — Я прервала маму, не дав ей вылить на меня очередное ведро с помоями. — Хорошо. Будут. Открыткой пришлю. Заодно приложу копию судебного иска. Хоть узнаете, как я несчастного Леню мучаю, и почему перед соседями так стыдно.

После этих слов маму уже было не остановить. Чтобы не пропитаться ее обидой еще сильнее, я убрала телефон от уха. Но фразы про «неблагодарную», «распущенную», «легкомысленную» звучали из динамиков так громко, что все равно оказались слышны.

Я словно попала в какой-то день сурка. Все было точно так же, как год назад, когда мы с Леней разводились. Дома, в объятиях соседки, хныкала дочка. Она не понимала, почему любимый папа забрал свои вещи и ушел. По телефону меня каждую свободную минуту ругала мама. А где-то, рядом с новой «любовью всей жизни» радовался бывший муж.

Воспоминания оказались настолько яркими, что я чуть не расплакалась. Совсем как тогда.

Но работа была начеку даже в этот непростой момент.

Сразу после суда меня вызвал к себе директор школы. Он не сказал причину. Сослался на то, что разговор личный. И попросил не медлить.

Конечно же, в свой выходной медлить с походом на работу я не могла.

Слезы пришлось утирать в трамвае. Пудрить красный нос набегу в коридоре школы. А перед дверью вдруг захотелось перекреститься.

Несмотря на сегодняшний уверенный вид адвоката, мне слабо верилось, что от Лени удастся избавиться быстро. Скорее всего, нам предстояло встретиться в суде не раз и не два. Но, если директор решит забрать у меня еще часть ставки… дальше и думать было страшно.

После разговора с мамой надежды на помощь родных не осталось. Похоже, мне светил только кредит. Но на него срочно нужно было вернуть свои часы и напроситься на какой-нибудь факультатив.

Как это сделать, я пока не представляла. А срочный вызов на ковер пугал не меньше иска от бывшего мужа.

Как вскоре выяснилось, не зря.

— А вот и наша Евгения! — Директор встретил меня у двери. Судя по куртке, которую Илья Петрович надевал поверх костюма, меня он особо не ждал или…

О том, какая могла быть альтернатива, подумать я не успела. Даже не дав мне отдышаться, директор подхватил под локоть и толкнул в сторону двери.

— На улице поговорим, — пояснил он. — Мне в отдел образования нужно. К тому же, здесь и у стен есть уши.

Произнес он это спокойно, немного суетливо, но от последней части предложения у меня по спине прокатился холодок.

Наш дружный учительский коллектив, конечно, был еще тем серпентарием. От интриг и домыслов у меня иногда волосы дыбом вставали. Но шпионить за директором не решился бы даже вечный спорщик физрук.

— Что-то случилось? — уже на улице неуверенно начала я.

— Случилось, Евгения Пална! — оглядевшись, Илья Петрович сразу же взял высокую ноту. — Дурдом у меня с вашим немецким случился!

Он еще не сказал, в чем именно заключался дурдом, но вся кровь отлила у меня от лица, и дышать стало непривычно тяжело. Словно давило что-то, не позволяя легким раскрыться.

— Вы вообще в курсе, что для пятых классов его еще в прошлом году хотели заменить английским? — директор упер руки в бока. — Родители, между прочим, письма писали с просьбой о замене. Никому ваш немецкий не нужен. Время другое! Всем подавай голливудские сериалы в оригинале и этого… Потного. Тьфу! Поттера! Ума не приложу, почему прежний директор оставил все, как есть.

— Но мне никто из учеников ничего не говорил… И прежний директор тоже…

Новость о письмах и требованиях накрыла меня как лавина. Я изо всех сил напрягла извилины, пытаясь вспомнить хоть что-то. Но ничего кроме планов, конспектов и войны за новые учебники припомнить не смогла.

— Я не имею ни малейшего представления, почему вам не сообщили! — Илья Петрович брезгливо поморщился. — Но именно мне сейчас приходится разгребать весь завал из жалоб, новых планов отдела образования и вашего немецкого

— А у образования какой-то новый план? Зимой?! — Теперь мне стало совсем плохо.

— Представьте себе, да!

Будто мало мне было сегодня суда и разговора с родными. Директор тут же начал рассказывать о новом учителе английского, которого его настойчиво заставляют принять на работу, о сокращении часов немецкого языка… и моем увольнении.

Я, как сквозь шумовые помехи, слышала, что он говорит. Не могла понять, как такое возможно. И глазами подыскивала себе не слишком грязную лавочку, на которую упаду и расплачусь. Теперь уже точно навзрыд.

Мой самый страшный кошмар оживал наяву.

Все, чего я боялась и о чем думала последние дни, превращалось в реальность.

Неожиданно. Не вовремя.

За этими мыслями и эмоциями я даже не сразу заметила, как постепенно разговор с моего увольнения перешел на другую тему, а в речи Ильи Петровича стали проскальзывать совершенно неожиданные фразы: «Можно уладить», «Красивая, свободная женщина», «Могу поспособствовать».

На словах о «приятном времяпрепровождении» я резко и окончательно очнулась. Мозг, словно тест на трезвость, мысленно повторил это мудреное словосочетание. Но ладонь так и не успела долететь до щеки директора.

Только я сделала замах…

Только вскрикнула «Ах, вы!..»

Как совсем друга ладонь, сильная, жилистая, прижала меня к чему-то горячему и твердому. Крутанула на сто восемьдесят градусов. И прямо на глазах у побелевшего директора мужские упругие губы с утробным рыком «Попалась!» нагло накрыли мой рот.