ГЛАВА 21 · ПОЛ
План даёт трещину.
— ЧЕРРИ!
Даже с того места, где нахожусь, я вижу, что она мгновенно отключается, когда Лютер бьёт её прямо в лицо, тело обмякает, а он хватает её за перед рубашки и сбрасывает с себя.
Я уже боролся с его влиянием, но этого хватает, чтобы полностью вырвать меня из него, и я бросаюсь за ней. Но она летит слишком далеко, слишком быстро, и сначала с силой ударяется о пол, а потом отскакивает в водный канал, разделяющий две половины комнаты, и тонет, пока течение уносит её прочь.
— Черри! Нет! Я иду! Держись!
Мой голос перевёртыша кричит сам по себе, хотя я знаю, что она не способна его услышать. Мне плевать. Я бросаюсь вперёд, чтобы нырнуть в воду за ней.
Но кто-то хватает меня за ногу, раскручивает и с силой швыряет на пол.
Я щёлкаю зубами и царапаю когтями, зрению требуется мгновение, чтобы очиститься от вспыхнувших перед глазами звёзд, и я вижу Лютера, стоящего надо мной на коленях. Его глаза кроваво-красные, но на лице всё ещё нет ни одной эмоции.
— Спи, — приказывает он, и я не могу не гадать, как он вообще способен отдавать приказ на языке перевёртышей, находясь в человеческой форме. В нём столько противоречий и невозможностей, наложенных друг на друга. Мёртвый, но живой. Мой брат, но нет. Волк, но теперь ещё и маг.
— Нет! — кричу, выворачивая голову и впиваясь зубами ему в бедро. Я дёргаю, и, хотя большинство людей закричали бы от боли или попытались заставить меня остановиться, мой брат просто смотрит на меня.
Но я не уделяю этому много внимания. Мой разум снова и снова прокручивает момент, когда Черри исчезает под водой. Она мертва? Она не может быть мертва! Если бы только она убежала!
Хотя, с другой стороны, если бы она убежала, всем нам оставались бы секунды. Для очень хрупкого почти человека оракул снова доказала, что она бесценна для выживания моей семьи.
Но даже с её помощью мы дошли до конца. Потому что Лютер лишь сжимает меня крепче и повторяет свой приказ.
— Спи.
— Спи.
— СПИ!
Я чувствую, как мои братья и сестра теряют сознание, но я борюсь. Всем, что у меня есть, борюсь!
Черри так многим рисковала ради меня и моей семьи, и не раз. Я должен спасти её, — для провала здесь нет места. Так что нет, я не позволю этому самозваному альфе приказать мне провалиться в темноту, пока я ещё могу её спасти.
Я слышу чьи-то слова, и на мгновение мой разум наполняет туманная радость: мне кажется, что каким-то образом это Черри. Но затем понимаю, что это ассасин говорит Лютеру поторопиться, потому что уже «почти пора».
«Почти пора» для чего? Я не знаю. И не утруждаюсь вопросом. Нет, вместо этого я ещё глубже впиваюсь зубами в ногу брата, разрывая сухожилия. Лютер отводит кулак и бьёт меня по голове раз, второй, третий. Но только когда он замахивается для четвёртого удара, мой волк решает, что хватит. Он отступает, моё тело уменьшается, возвращаясь в человеческую форму.
Четвёртый удар достигает цели, и моя часть боя совершенно точно заканчивается.
Последняя мысль, которая у меня остаётся, когда я снова проваливаюсь в небытие, — мы проиграли. После всего, что мы сделали, после всего, что мы с Черри пытались расследовать, мы проиграли.
Всё болит. Хотя за жизнь у меня хватало травм и ноющих мышц, я не привык просыпаться от боли. Полагаю, большинство перевёртышей не привыкли. Но на этот раз, когда сознание начинает медленно расходиться волнами по моему разуму, агония становится одним из первых ощущений, которые меня накрывают.
Что до всего остального, оно возвращается волнами, настойчиво пытаясь вытолкнуть меня обратно на поверхность.
Не могу сказать, сколько времени у меня это занимает, — только то, что ясность приходит ленивыми подъёмами и провалами, пока я наконец не могу мутно открыть глаза.
Сначала всё расплывается, и слабый свет места, где бы я ни находился, мне совсем не помогает. Но затем зрение проясняется достаточно, чтобы я увидел: я и мои братья и сестра привязаны к пяти высоким толстым столбам, таким, какие не выглядели бы неуместно на историческом изображении сожжения ведьмы.
Хм.
Я несколько раз моргаю, чувствуя, будто под веками у меня осколки стекла, но всё равно могу разобрать, что мы находимся в какой-то… колокольне? Или, может, просто башне. Судя по тошноте, бурлящей во мне, жжению в запястьях и онемению в руках, нас связали верёвками, пропитанными аконитом. Просто великолепно. У наших ног магический круг, а это означает, что приятного времяпрепровождения нам не светит.
Но именно тогда мозг включается, а разум спотыкается на ошибке.
Пять столбов?
Вытягивая шею в сторону настолько, насколько могу, я понимаю, что к последнему столбу действительно кто-то привязан, но это не Лютер, не то чтобы имело смысл, если бы это был он. Нет, вместо него там… какая-то незнакомая женщина?
Я моргаю ещё несколько раз, отчаянно желая потереть глаза, но женщина остаётся на месте. Не плод моего воображения. Это хорошо.
Я её совсем не узнаю̀, но выглядит она определённо изрядно потрёпанной. На ней новые, тёмно-фиолетовые синяки поверх выцветающих жёлтых, разбитая губа и рассечённая бровь, а это говорит мне, что она, скорее всего, вообще не перевёртыш.
Кто она и почему связана вместе со мной и моими родными?
Может, её пробуждает один только вес моего взгляда, но она переходит от бессознательности к тому, что смотрит на меня. Сначала лицо у неё совершенно пустое, но затем будто она узнаёт меня.
— Прости, — сипит она, и, боги, звучит это так, будто она кричала часами. Мне страшно думать, что могло вызвать такую травму. — Это всё моя вина.
— Что именно? — не самая моя красноречивая реплика, но не то чтобы мой мозг сейчас работал на полную мощность.
Но её опухшие, покрасневшие глаза снова закрываются, и тело полностью обмякает. Без сомнения, она бы рухнула вперёд, если бы не верёвки, удерживающие на месте.
Я смотрю на неё в замешательстве, но с каждой секундой всё больше прихожу в себя. Вдыхаю, а потом понимаю, что узнаю̀ запах вокруг себя. Он невероятно мне знаком, потому что принадлежит семье, которую я знаю с рождения.
Паррасида.
Осознание ударяет по мне, и какая-то смутная часть памяти вспоминает, что Черри крикнула что-то о том, что знает, кто кукловоды, прямо перед тем, как всё полетело к чертям. Она пришла к тому же выводу?
Полагаю, я уже никогда этого не узнаю, учитывая, что она…
Что она…
Я не могу заставить себя даже подумать об этом, не то что произнести вслух. Внутри мой волк тихо скулит, и я уверен, что он бы выл, если бы не был похоронен под действием аконита.
Затем, словно вызванная моим внезапным прозрением, где-то под нами открывается дверь. Я слышу уверенные шаги, поднимающиеся по лестнице. И точно: это глава семьи Паррасида, его жена, пожилой мужчина, думаю, отец мистера Паррасида, и их дети, Александрия и Серджио.
Я не могу в это поверить. После сотен лет заботы, после искупления по-настоящему чудовищных поступков их предков они теперь всё это выбрасывают?
— Смотрите, кто проснулся. Здравствуй, Крис, мы…
— Пол, — резко говорю я, хотя перебивать его, пожалуй, не лучшая идея. — Я — Пол.
У мужчины хватает наглости выглядеть растерянным.
— Пол? Подожди, с каких пор…
— Ты до моих тринадцати лет время от времени работал управляющим персоналом в моём доме!
— Я… О, Пол! Конечно, тот, который в очках.
Я смотрю на него, совершенно ошеломлённый. Да, я прекрасно понимаю, что, возможно, проживаю последние мгновения своей жизни, но не могу поверить, что эта самая жизнь свелась к тому, что я — тот ВанМарк, который носил очки! Неужели именно такое впечатление я оставляю в мире?
— В любом случае, — мистер Паррасида прочищает горло. — Серджио, разбуди их.
Мой взгляд переходит к крепкому молодому мужчине, который только что довольно неплохо сражался со мной и моими родными, даже не имея возможности обратиться. Никто из семьи Паррасида не мог обращаться уже как минимум три поколения, хотя усиленные чувства и способности к исцелению у них до сих пор оставались.
— Да, отец, — говорит он, поднимая руку, в которой, как я только сейчас понимаю, он держит шланг. Он пару раз дёргает его, что, как я предполагаю, служит сигналом кому-то внизу, и внезапно холодная вода бьёт в Криса, привязанного прямо рядом со мной.
Это определённо неприятный способ привести кого-то в чувство, уверен, но я бессилен это остановить, пока моих братьев и сестру одного за другим насильно возвращают в сознание, и они кашляют и захлёбываются.
Я хочу обратиться, разорвать каждого из них по кускам, конечность за конечностью, пока они больше никогда не смогут никому навредить. Стереть эти тупые торжествующие выражения с их лиц.
Ну, с большинства их лиц. На лице Серджио странное выражение, которое я просто не могу расшифровать, но оно совсем не похоже на то, что я вижу на лицах его родителей или деда. Что до Александрии, она стоит в стороне с пустым лицом, словно пытается отстраниться от происходящего.
Боже, как же я хочу, чтобы Черри была сейчас здесь, в этой комнате с нами. Она бы сказала мне, что они чувствуют, выбила бы их из колеи пугающе точным разбором их внутренней сути, а потом, вероятно, ещё и вставила бы пару фактов о животных между делом. Но Черри никогда здесь не будет, потому что она мертва.
И это они её убили.
— Что это, мать вашу, такое?! — орёт Крис почти сразу, как приходит в себя, в бешенстве плюясь словами так, как я не видел с тех пор, как деловой партнёр попытался присвоить больше миллиона долларов из стипендиального фонда, который мой брат создал для осиротевших перевёртышей. — Винченцо, Арлин, какого хрена вы творите? Выпустите нас отсюда, пока…
Миссис Паррасида поднимает руку, и с пола взмывает камень. Он врезается моему брату в рот. Его голова дёргается в сторону, и я уверен, что слышу треск зуба.
— Ваше время отдавать приказы закончилось. Так что, пожалуйста, молчите и сохраняйте хоть немного достоинства, пока наша семья освобождается от вашего гнёта!
— Но вы ведь перевёртыш, разве нет? Вы вошли в семью через брак, — говорит Пенелопа, и голос у неё звучит немного сорванно. — Откуда у вас магия?
Хотя легенды говорили, что древние перевёртыши когда-то могли творить заклинания и вступать в покровительственные союзы с древними богами или ду̀хами, где-то по пути мы это утратили. Маги были магами, перевёртыши — перевёртышами, и нашим двум видам крови никогда не суждено было смешиваться.
— Я сделала то, что сделала бы любая мать, чтобы защитить будущее своих детей, — говорит она, слегка смещаясь. И, должно быть, это эффект того, что я слишком много времени провожу рядом с Черри, потому что я чувствую, как мой разум цепляется за каждую деталь этого движения и выхватывает микросигналы, которых раньше я бы никогда не заметил.
Она пожимает одним плечом выше другого. Выглядит неестественно. Почему? Травма?
Маловероятно.
Тогда что?
Мой взгляд опускается к её рукам, и я замечаю тяжёлый том, зажатый под одной из них. Он выглядит очень старым, и даже с того места, где я связан, я вижу, что страницы слегка разного размера и пожелтели от времени. Мой разум проносится по курсу магических исследований, который был обязательным для моей степени на втором курсе, и я понимаю, что̀ именно произошло.
— Это гримуар. Вы заключили пакт с сущностью из иного мира.
Хотя в нашем мире существовали самые разные виды магии, с которыми я не был знаком, я также знал, что ведьмы, колдуны, чародеи и им подобные используют природную магию, существующую внутри нашей реальности. У неё есть собственный набор правил и закономерностей, но она такая же часть природы, как сам воздух, которым мы дышим.
Но за пределами нашего мира существуют целые измерения, и древние маги поняли, что с ними лучше не связываться. По той же причине была запрещена некромантия. Когда душа уходит, она оказывается за пределами естественного цикла нашего плана существования. Попытки вырвать её обратно создают всевозможные проблемы в самой ткани реальности.
— Да! — говорит она, вызывающе вскидывая подбородок. — Я отказалась от своего волка, чтобы получить силу исправить несправедливость, которой вы подвергали моего мужа и его семью поколениями!
Мой разговор с Черри возвращается ко мне. В каком-то смысле люди передо мной имеют полное право быть в ярости и пытаться изменить своё положение. Наша семья пользовалась их службой куда дольше, чем было справедливо.
Но это не значит, что мой отец заслуживал смерти, а Лютер заслуживал того, чтобы с ним сделали… что бы они с ним ни сделали.
— И что, вы промыли мозги нашему брату, чтобы убрать нашего альфу? В этом был ваш грандиозный план? — выплёвывает Джексон, и в его словах нет ни намёка на обычную лёгкость или беспечность. И, честно говоря, я сам до краёв полон ярости. Но я ещё и учусь. Я многому научился у Черри, и ещё один урок заключается в том, что люди часто раскрывают куда больше, чем собирались, если дать им как следует выговориться.
— Вы, ВанМарки, всегда были такими ограниченными, — злорадствует Винченцо. — Мы начали этот план десятилетия назад. На самом деле всё пришло в движение ровно тогда, когда ты появился на свет, Джеки, — то, как он произносит имя моего брата, звучит как яд, и я не могу сдержать рык, вырывающийся из горла. Похоже, Крис тоже.
— Спорим, ты этого не знал? — продолжает он. — Спорим, ты всю жизнь винил себя за то, что убил свою мать, а все вокруг уверяли тебя: нет, это была не твоя вина. Что ж, это была она, маленький Джеки. Ты стал катализатором, оборвавшим жизнь твоей бедной мамочки.
Теперь я уже откровенно рычу, а Джексон погружается в полное молчание. Только Пенелопа, кажется, способна говорить, хотя голос у неё звучит разбито:
— Проклятие при рождении? Пожалуйста, скажи, что это было не оно, у нас же стояла защита!
— Прошу тебя, будто я стала бы отказываться от способности соединяться с частью самой себя ради чего-то настолько простого, как обычное проклятие при рождении, — фыркает Арлин. — Это было кое-что куда лучше. Оно должно было прицепиться к судьбе каждого из вас и питаться всей удачей и благополучием, которые вам предназначались, искажая их в противоположность. Оно должно было идти от младшего к старшему и отравлять каждого из вас смертельной антиудачей, пока вы в конце концов не падёте. Ваша семья была первой, потому что у вашего отца не осталось братьев и сестёр, так что ваша линия быстрее всего поддавалась уничтожению. Не то что эти МакЭлрой, которые никак не могут перестать плодиться.
— Они перевёртыши-кролики или волки? — шутит дед этим своим раздражающим голосом, будто выступает в каком-то комедийном шоу.
— Что тогда произошло? — голос дрожит от силы эмоций, вихрящихся внутри меня. — Почему оно не сработало?
— Кто знает? — говорит Арлин, небрежно взмахнув рукой, будто тема ей наскучила. — Может, душа вашей матери инстинктивно защитила её драгоценного Джеки и всех вас, впитав проклятие в себя. Может, я просто ошиблась. Это был первый контракт, который я заключила с духом из-за Завесы, — она улыбается так, словно не обсуждает походя смерть нашей матери, — самой доброй, самой нежной женщины из всех, кого мы когда-либо знали. — Я многому на этом научилась, но теперь могу сказать, что применила эти знания и безупречно провернула идеальное сочетание заклинаний, чтобы привести вас туда, где вы сегодня находитесь.
Я так захвачен её театральностью, что не ожидаю, как Джексон вмешается тихим, раненым голосом:
— Значит… она всё-таки умерла из-за меня?
— Что? — говорю я, сопротивляясь желанию резко повернуться к нему всем телом. Но мне хочется. Ненавижу слышать, как мой брат звучит таким раненым, а мне и так трудно переварить то, что говорит Арлин, и все масштабные последствия. — Конечно нет!
— Нет, умерла. Вы, дамочка…
— Я Арлин Паррасида!
— Да, плевать. Вы говорите, что, если бы я не родился, это проклятие никогда бы не смогло пустить корни, верно? Отец был прав… я стал катализатором, убившим маму!
Я открываю рот, чтобы возразить, утешить, сделать столько всего одновременно, но говорит Крис:
— Нет, Джеки. Это они убили нашу мать. Она умерла, защищая всех нас. Она была настоящим волком до мозга костей, в отличие от этих трусов, у которых их волков выжгли поколениями назад!
— Довольно импровизаций, — говорит Арлин, и рот у неё обиженно кривится. — Реплики с галёрки можете закончить после того, как познакомитесь с результатом второго контракта, который я заключила из-за Завесы. Вашим дорогим старшим братом, конечно!
При этих словах женщина жестом указывает дочери, которая выглядит абсолютно несчастной, хотя лицо у неё пустое. Александрия пересекает комнату и отдёргивает занавес, открывая маленькую нишу, такую, из каких обычно делают уголок для чтения или куда ставят вычурную статую. Вместо вычурной статуи или книжных полок пространство занимает клетка. Клетка, в которой находится Лютер.
Я не сказать чтобы удивлён его увидеть, но то, как его раскрывают, настолько напоминает школьный драмкружок, что я не могу не подумать: Паррасида воспринимают это разоблачение как своего рода представление. Грандиозный финал плана, над которым они работали ещё до рождения Джексона. Жалко, конечно, но это также многое говорит мне о них и о том, как они видят развитие этой ситуации в собственных головах.
— Ваше уничтожение стало неизбежным в тот миг, когда ваш брат решил бросить обязанности перед семьёй ради тайного романа с человеком. Можете поверить? — Арлин Паррасида хихикает, именно хихикает, запрокинув голову и всё такое. Будь она актрисой, режиссёр остановил бы её и велел перестать так безбожно переигрывать. — Человек! Как же до отвращения плебейски. Могущественные ВанМарки из ещё более могущественной стаи Марченди пали из-за жалкого человека!
— О чём ты вообще говоришь? — выплёвывает Крис, но мои мысли тут же возвращаются к тому, как Черри описывала увиденное, когда её затянуло в запертые эмоции Лютера. У нас было куда меньше времени обсудить это, чем мне хотелось бы, но я помню, как она сказала, что там была привязанность. Даже любовь. Это заставило меня надеяться, что у нашего брата каким-то образом всё ещё есть положительные эмоции к нам, но теперь я понимаю: она увидела совсем другое.
Я смотрю на бессознательную женщину у пятого столба, и сразу столько всего встаёт на свои места. То, как Лютер никогда не проявлял особого интереса к брачным контрактам, и как череда странных обстоятельств всегда будто бы мешала любому из них по-настоящему начаться. То, как с возрастом он начал чаще уходить на пробежки, чтобы прийти в равновесие. То, как он никогда особо не интересовался выходами в свет или общением, и как в тихие мгновения, когда не знал, что я за ним наблюдаю, всегда казался немного меланхоличным.
— Вы использовали её, — выдыхаю я, и ужас расходится по разуму концентрическими кругами осознания. — Вы нашли её и использовали, чтобы заманить Лютера в ловушку!
— И это сработало как по маслу, — вмешивается Винченцо, явно устав от того, что жена забрала себе всё внимание. — Всё было просто, правда. У него был выбор. Либо добровольно сдаться нам, либо позволить своей любви умереть и отдать нас правосудию. Он должен был согласиться на заклинание по собственной воле. И он согласился, причём безумно быстро.
— И что, — шипит Пенелопа, — вы его загипнотизировали или что-то вроде того?
— О нет, это было бы куда ниже моих сил, — продолжает Арлин, и я клянусь, что вижу, как муж бросает на неё недовольный взгляд. — Ваш драгоценный брат, якобы могучий альфа-наследник вашей стаи, погребён глубоко внутри себя, в запечатанной тюрьме. Ничто от него не может выбраться на поверхность, так что, по сути, он не более чем марионетка, которой мы полностью управляем.
Это объясняет его безэмоциональное состояние. Мой брат до сих пор в своём теле, вынужден смотреть на то, что он делает, но на самом деле все эти ужасные вещи делает не он.
— Было довольно забавно наблюдать, как он отрезает себе собственную руку, даже не моргнув. Он избавился от вашего отца и безупречно обставил собственное исчезновение. Мы уже были готовы избавиться от него, но потом вы все стали куда наблюдательнее. Ни один сглаз, который мы наложили, ни одно покушение, которое мы подстроили для вас после устранения вашего альфы, не сработали. Никогда в жизни я не видела, чтобы два контракта проваливались после повторных попыток, а один так и оставался совершенно незапущенным просто потому, что мисс Адвокат случайно оказалась за границей.
— Три контракта провалились, — поправляю я.
Винченцо склоняет голову, будто я говорю на каком-то непонятном языке.
— О чём ты?
— У вас провалились три контракта, а контракт моей сестры остался без движения. Один на Криса, один на Джексона и один на меня.
Ни один из Паррасида не говорит ни слова несколько мгновений. Пока дед не наклоняется и не шепчет что-то Винченцо на ухо.
— И чья это вина? — рявкает патриарх, отмахиваясь от старика. — Я не был в поместье целую вечность! Нельзя ожидать, что я буду помнить каждого скучного отпрыска Каспиана!
Я не могу в это поверить.
— Ты хочешь сказать, что забыл среднего сына своего якобы величайшего врага?
— Возможно.
— Неудивительно, что он в итоге стал такой занозой у нас в заднице! — выплёвывает Арлин, её голос полон яда, и она пихает собственного мужа локтем. — Если бы Александрия не подсунула трэкеры в телефоны братьев и сестры, пока была в поместье, он, может, нас бы даже раскрыл!
А. Значит, вот как они обнаружили наше убежище. Нас взломали изнутри. Как после всего случившегося я ни разу не подумал ограничить Паррасида доступ к нашему поместью? Они же нам не кровные!
Полагаю, я просто настолько привык воспринимать их как продолжение нашего персонала, что забыл учесть: они отдельные люди со своими мотивами, и, как оказалось, с по-настоящему злыми.
— Да какая вообще разница?! Теперь они у нас здесь, и, когда их брат прольёт их кровь, наша семейная линия наконец вернёт себе волчьи формы. Мы сможем занять своё место во главе всего Восточного побережья!
Значит, вот и вся суть. Вся боль, которую пережила моя семья, от смерти моей матери до убийства моего отца и не совсем убийства моего брата, нужна была для того, чтобы Паррасида украли у нас наше право перевёртышей по рождению и опрокинули всю структуру власти, которая удерживала войну перевёртышей от Восточного побережья и защищала самых слабых из нас, когда магический народ полностью открылся людям.
Это просто так эгоистично.
Я более чем готов признать, что все три великие семьи были невероятно неправы, продолжая наказание их семьи так, словно в этом нет ничего особенного. Будто это просто само собой разумеется. И я был бы более чем рад выплатить им компенсацию и всё исправить. Но это не способ. И теперь из-за решений, которые они приняли, их нужно остановить.
Но как?
— Ты прав, прав. Полагаю, я немного потеряла нить, — Арлин делает глубокий вдох, чтобы собраться, и выпрямляет осанку. У меня складывается впечатление, что она готовится к своему финальному поклону в этом спектакле. — Ты, бич! Перережь их всех, включая эту свою драгоценную человечишку. Но её обязательно оставь напоследок.
Воздух потрескивает от напряжения, и я не знаю, что мной овладевает, но мне нужно что-то сказать, поэтому, прежде чем я успеваю всё обдумать, из моего рта вырывается крик.
— Подождите!
Все трое старших взрослых усмехаются, но это срабатывает, потому что Арлин поднимает руку, и её дочь перестаёт открывать клетку Лютера.
— Бесполезно молить о жизни, — говорит она, и я вижу, как она наслаждается своей властью. — Милосердия здесь не будет. И не думай, что сможешь тянуть время, пока кто-то из вашей маленькой службы безопасности не придёт вас искать. Моя дочь проделала тщательную работу, ещё до того, как мы активировали Лютера, так что на каждом сотруднике вашего персонала есть трекер. Либо физический, либо встроенный в телефон.
Если бы она не была настолько очевидно порочной женщиной, радостно празднующей нашу близкую смерть, я бы решил, что это мило, как она гордится своим ребёнком.
— Это было гениально, правда. Простая программа-призрак, которую они получили, перейдя по ссылке в письме, отправленном ею для записи в рождественский список выпечки. Вот и всё. Шанс получить свежее печенье и макароны124, в итоге стал падением всей вашей стаи.
— Никто не любит кокосовую стружку настолько сильно, — возражаю я.
— Макароны, не макаруны, — быстро возражает Александрия, и это, возможно, самое пылкое, что я когда-либо от неё слышал. — Между ними есть разни… Неважно.
Если бы Черри была рядом, она, без сомнения, отлично провела бы время, слушая подробную лекцию о двух десертах, которые звучат одинаково, но её нет, поэтому я перевожу внимание на Арлин и Винченцо.
— У вас всё ещё есть время это отменить, — говорю, решив не отвечать на замечания Арлин о трэкерах. Я думал, наша кибербезопасность слишком хороша, чтобы допустить нечто подобное, но очевидно, я ошибался. И эта ошибка, скорее всего, будет стоить мне и моей семье жизни. — Если вы заключили пакт с какой-то сущностью за пределами нашего мира и отдали ей своего волка в обмен на всё это, эта сущность не обрадуется, если вы попытаетесь найти обходной путь. Есть вещи, с которыми просто не стоит связываться. Но мы можем найти экспертов, людей с опытом в таких делах, и попытаться вытащить вас из этого, прежде чем что-нибудь пойдёт не так.
— Прежде чем что-нибудь пойдёт не так? — торжествующе выкрикивает она. — Ты говоришь так, будто мы ещё не победили. Игра окончена, и, хотя вы оказали достойное сопротивление, всё уже решено.
— Довольно этой высокопарной болтовни! — рявкает дед, выходя вперёд. — Если вы продолжите произносить монологи, я от старости помру раньше, чем мы хоть что-нибудь сделаем! Александрия, выпусти зверя и покончим с этим!
— Но Nonno125, а вдруг они правы? Стоит ли нам так обманывать daemonium126? Что, если никому не нужно умирать?
— Ты с ума сошла, дитя? Открывай клетку!
Она вздрагивает и спешит подчиниться, и Лютер делает два тяжёлых шага наружу, затем замирает.
— Чего ты ждёшь? Убей их! Убей их всех, чтобы стая Паррасида снова возвысилась к нашей славе! Semper…
Он так и не успевает договорить, внезапно отшатывается назад и хватается за горло, задыхаясь. Мы все ошеломлённо смотрим, как он падает на пол. Пена пузырится у него на губах, пока он скребёт горло когтями.
— Какого хрена?
Ещё одна струя воды бьёт сверху, попадает старику в грудь, и он кричит, пока от него поднимается дым. Все головы в комнате одновременно дёргаются в сторону воды. Мокрая Черри сидит на корточках в одном из самых высоких окон башни, держа в руках комично огромный водяной бластер.
— Личная помощница!
— Менеджер соцсетей!
— Та девка с похорон!
— Как ты здесь оказалась? — рявкает Винченцо, его лицо багровеет. — У нас стоят оповещения, если хоть один из ваших трэкеров приближается к нашему дому!
Черри дважды накачивает своё игрушечное ружьё, прежде чем снова прицелиться.
— Вот так потеха: я никогда не помню ни о своём телефоне, ни о кошельке.