ГЛАВА 22 · ЧЕРРИБЕЛЛЬ

Последствия плохой сделки.

Никогда в жизни я не думала, что буду сеять хаос сверху, распыляя смесь рябины, святой воды, аконита, соли, сушёного шалфея и ещё пары вещей, но именно это я и делаю. Я стреляю в Александрию, её брата и двух оставшихся взрослых, заставляя их разбежаться.

Когда они уже по-настоящему бросаются врассыпную, я спрыгиваю с окна, группируюсь в перекат, который причиняет моему плечу куда больше боли, чем мне хотелось бы, и вскакиваю за спиной Пола. Я начинаю резать его путы острым куском металла, который засунула в бюстгальтер, когда выбралась из канализации.

— Черри! Я думал, ты мертва! Не то чтобы я не был благодарен, но как ты здесь оказалась?!

Да, тут его особо не в чем винить. Мне самой до сих пор трудно поверить, что я выжила, но, если только у меня не очень убедительная предсмертная галлюцинация, я справилась.

— Не волнуйся, я тоже так думала. Расскажу тебе всю историю, когда мы вытащим вас всех отсюда к чёртовой матери, — говорю, начиная пилить верёвки. Я сильно удивлена, что перевёртышей можно удерживать чем-то настолько простым, как толстые путы, но решаю, что в них должно быть что-то магическое, может, даже серебро или аконит, и именно это делает их слабыми. Но всё равно, пока я пилю, вся ситуация кажется до ужаса сюрреалистичной.

Если бы вода в том зале не была такой холодной, я почти уверена, что утонула бы. Но всё сложилось так, что резкий перепад температуры привёл меня в чувство до того, как это произошло, и я смогла выплыть на поверхность достаточно надолго, чтобы выкашлять лёгкие и глотнуть воздуха, прежде чем меня снова утянуло под воду.

Я правда думала, что мне конец. Лицо болело, грудь горела, и каждая часть меня была в мучительной агонии. Но когда меня наконец вынесло в старое складское помещение времён сухого закона (все эти разбитые бочки там мне на это намекнули), я поняла, что мне нужно срочно мчаться к Паррасида.

Не могу поверить, что именно латынь навела меня на мысль, но сходство было слишком сильным, чтобы оказаться совпадением. И как только я провела эту связь, мой разум легко сшил воедино всё остальное, особенно с учётом того, что я узнала во время нашей вылазки с троянским конём.

Безумие, что всего пару часов назад я была уверена: всё это — полный провал. Но теперь я знаю, что, если бы той вылазки никогда не было, я понятия не имела бы, кто такие Паррасида и какова их история, а значит, не знала бы, куда направиться после того, как пережила утопление.

— Серджио! Александрия! Сделайте что-нибудь! — крик матриарха привлекает моё внимание, но едва-едва, потому что я уже готовлюсь выстрелить из своего водяного бластера в кого-нибудь из её детей. Но, к моему удивлению, здоровенный сын будто застывает, переводя взгляд с всё ещё бьющегося в судорогах деда на мать и Лютера.

— Нападай, здоровый идиот! — орёт мистер Паррасида, его лицо каким-то образом становится ещё более багровым, чем ярчайшая магма ярости, которая, кажется, льётся у него из ушей. — Защити нас! Защити нашу семью!

Да, вот он, мой сигнал.

Ещё одним последним движением я освобождаю Пола, затем отпрыгиваю в сторону и выливаю весь свой резервуар на Лютера. В глаза, в рот, по груди. В общем, везде, где открыта кожа, и заодно по всей одежде. Поскольку он заколдован, ему не хватает соображения прикрыться, и он валится на пол.

Я всё-таки ощущаю мимолётную грусть, потому что знаю: он там, внутри, и не может ничего поделать с тем, что делает, но надеюсь, что он болел бы за меня. Он кажется из тех, кто скорее умрёт, чем навредит своим родным.

Однако я не позволяю этому чувству меня замедлить, потому что, как только он падает, я бросаюсь к Пенелопе и начинаю её освобождать. Я знаю, что Пол помог бы мне, если бы мог, но сомневаюсь, что он справится с путами, поскольку уверена, что они пропитаны аконитом. Кроме того, он всё ещё немного нетвёрдо стоит на ногах и трясёт головой, словно пытается вытряхнуть воду из ушей.

— Что у тебя там за смесь? — спрашивает Пол, и, хотя голос у него звучит хрипло, я всё же слышу, как в нём крепнет сила.

— Почти всё, что может понадобиться, чтобы уложить сверхъестественного врага. Разумеется, добыто на кухне вашего второго поместья. И в заднем саду. И в церкви, куда я заскочила по дороге сюда.

Он моргает, глядя на меня, и я знаю, что он умирает от желания спросить, как я это провернула, но понимает, что надо подождать. А вот Джексон далеко не так хорошо знаком с терпением.

— И как именно ты поняла, что тебе для этого нужно?

— Лагерь алхимии, — одновременно отвечают двое его братьев и сестра, находящиеся в сознании.

Что ж, быть понятой, конечно, приятно.

— А-а?

Тихий, едва слышный голос долетает до моих ушей как раз в тот момент, когда заканчиваю освобождать сестру ВанМарк, и я недоумеваю, услышав женщину. Я влезла сюда где-то ближе к концу монолога этой парочки, и, хотя сама успела понять приличную часть их мотивов, я всё же услышала что-то о том, что Лютер выбрал человека?

Должно быть, это и есть женщина, на которую я сейчас смотрю. Я почти уверена, что Лютеру приказали убить её последней, но это было до того, как началась драка. И хотя я свалила его в судорожную кучу трясущихся конечностей и пенящейся слюны, он уже перестал биться и пытается сесть, хотя от него всё ещё идёт дым.

Да ты издеваешься!

Но он, совершенно точно, не издевается. У меня такое чувство, что эта версия Лютера не смогла бы пошутить, даже если бы захотела. Зато я полностью уверена: без гримуара у нас почти нет шансов самостоятельно вырвать Лютера из-под заклятия. На самом деле, хотя я совершенно не разбираюсь ни в какой магии, я слышала только об одной вещи, способной разрушить подобное зачарование.

— Пол, Пенелопа! — кричу я. — Развяжите женщину и отведите её к Лютеру, пока он не поднялся! Я освобожу Джеки и Криса!

Они слушаются меня мгновенно, а это огромное доказательство того, что я заслужила их доверие. Мы прошли долгий путь за то короткое время, что знакомы, но я собираюсь сделать так, чтобы у нас впереди было куда больше времени вместе. Чтобы у всех них впереди было куда больше времени вместе.

Начинается бешеная суматоха, пока я группируюсь и перекатываюсь к Крису. Пол подходит к женщине и разрывает её путы, не пропитанные аконитом, а Пенелопа бросается к Александрии, которая распахнула сундук с оружием и вытаскивает оттуда длинный серебряный клинок толстой защитной перчаткой.

Я яростно пилю путы своим куском металла и успеваю увидеть, как Пенелопа обращается прямо в прыжке, её конечности искажаются и хрустят, пока мех одной большой волной прокатывается по телу. На мгновение её скрывает пар, но только на мгновение, а потом она вцепляется зубами в ткань на спине Александрии и резко швыряет её в сторону.

— Я держу тебя, не волнуйся, — слышу я голос Пола. — Ты поможешь мне спасти моего брата, хорошо?

— Н-но как? — захлёбываясь, спрашивает женщина.

— Сделав то, что ты всегда делала, и то, что моя семья слишком долго забывала делать. Сказав ему, что ты его любишь.

С этими словами он подхватывает её и со всех ног несётся к Лютеру, который уже сумел поставить обе руки на пол и почти сел. Наконец я заканчиваю освобождать Криса, шлёпая его по руке, чтобы он понял, что свободен.

— Иди! Прикрой брата!

Он бросается вперёд, тоже взрываясь обращением прямо в воздухе. Башня, в которую я взобралась, внезапно становится очень тесной. Александрия уже на ногах, хотя и хромает, и снова держит меч в руке. Её мать произносит заклинания, то выглядывая из укрытия, то снова ныряя обратно, и я благодарна, что она не поняла: мой антимонстровый сок закончился, а мистер Паррасида всё ещё выкрикивает проклятия и приказы из-за шкафа для белья, где прячется.

Что до Серджио, он стоит между нами и своими родителями, время от времени швыряя склянки с пояса, прямо как Лютер во время драки на похоронах.

По крайней мере, теперь я знаю, откуда у них были эти особые припасы!

Но я не могу просто стоять в стороне и смотреть на это веселье, поэтому бросаюсь к своей последней цели и начинаю пилить путы Джексона.

— Лучшее напоследок, да? — шутит он, и, как бы сейчас ни было не лучшее время для этого, приятно видеть, что его сверкающая личность всё ещё при нём. После всего случившегося я бы не стала его винить, если бы он немного ушёл в мрак и угрюмость.

— Конечно, продолжай себя в этом убеждать.

— С удовольствием.

Пока пилю путы, я оглядываюсь вокруг. Женщина-человек полностью притягивает Лютера к себе, не обращая внимания на то довольно чудовищное существо, в которое он превратился. Между нарывами и волдырями от моего водяного бластера, оторванной конечностью и грубо обкорнанными волосами он далёк от того блистательного мужчины, которого я видела на фотографиях на его похоронах. Но она будто вообще ничего этого не видит, и сердце у меня сжимается, когда она рыдает.

— Вернись ко мне, Лютер! Вернись! — дрожащей рукой она вытирает его пенящуюся слюну. — Я знаю, ты можешь найти себя. Знаю, ты никогда не оставил бы меня одну. Я люблю тебя, Лютер, и ты любишь меня. Вернись ко мне и обними меня, как всегда обнимал!

Ничего не происходит.

По крайней мере, ничего хорошего. Лютер продолжает вырываться в руках своей возлюбленной, пар и дым ядовито поднимаются от него. Миссис Паррасида вышла из укрытия. В одной её руке потрескивает молния, из другой короткими вспышками вырываются фрактальные лучи. Крис пытается добраться до неё, но Серджио всё ещё стоит защитой между ним и родителями, пока Пенелопа изо всех сил справляется с Александрией. Эта женщина, должно быть, в молодости брала очень много уроков фехтования, потому что знает, как обращаться с этим мечом.

Лютер резко поднимается на колени, его возлюбленная поднимается вместе с ним, всё ещё умоляя, всё ещё моля его вернуться к ней, и я впадаю в панику, думая, что, возможно, ошиблась.

— Ты должна разрушить заклятие! — кричу я, понимая, что так и не сказала ей всю свою мысль, решив, что она просто сделает это естественно.

— Я не знаю как! Я всего лишь стоматологический гигиенист!

— Знаешь! — с ворчливым усилием я заканчиваю освобождать Джексона, и он прыгает вперёд, взрываясь собственным волком, чтобы помочь Крису свалить Серджио, прежде чем тот бросит в драку ещё больше нестабильных склянок с заклинаниями. — Это поцелуй истинной любви!

— Что? — выпаливает Пол. Это первый раз, когда он останавливается, чтобы усомниться во мне, что само по себе безумие, учитывая, что я явилась спасать положение с детским водяным пистолетом. — Черри, это не настоящее!

— Да, настоящее. Должно быть настоящим! — спорю я, снова смотря на женщину. — А если я ошибаюсь, разве ты не хочешь поцеловать его ещё один раз?

Кажется, это её убеждает, и женщина смотрит в расфокусированные, налитые кровью глаза Лютера. Её любовь к нему излучается наружу и заполняет всю башню.

Я смотрю, более чем слегка ошарашенная, как она расцветает мягкими оттенками, все они смешиваются и расширяются друг за счёт друга в прекрасной оркестровке эмоций. Теперь я понимаю, что та буря, в которую меня затянуло, когда я коснулась Лютера на похоронах, была лишь слабейшим привкусом того, что они чувствовали друг к другу.

Розовые облака проливаются призматическими блёстками, нежные барвинковые ветра пускают по воздуху пузырьки мерцающего золота. Мягкие голубые волны доверия, маленькие лепестки насыщенно-синей твёрдости вздымаются между ними.

Это красиво. Так красиво, что я не могу подобрать слов, которые отдали бы этому должное.

Вот как выглядит настоящая любовь!

Это последняя мысль, которая у меня появляется, когда из них двоих вырывается вспышка, и всех в комнате сбивает с ног.

Со всеми этими химическими веществами «бей или беги», которые носятся по моему организму, я удивлена, что сердце не лопается от такого резкого рывка. Я уверена, что на нас только что напали, но, когда перекатываюсь на бок и ищу угрозу, вижу: мы все замерли. Ну, все мы, кроме Лютера и его возлюбленной, которые ещё целуются. Однако кое-что действительно изменилось. Вместо того чтобы она отчаянно цеплялась за него, пытаясь удержать его в своих руках, огромный альфа сам заключает её в объятия!

— Чёрт святой! Это правда сработало! — кричит Пол, поднимаясь на ноги.

Я даже не обижаюсь.

— Сработало! Правда сработало!

Несмотря на всё, что произошло, несмотря на всю боль, все мучения, несмотря на то, что я уверена: у меня не хватает зуба, а лицо покрыто тёмно-фиолетовыми синяками, меня захлёстывает радость, а затем чувство триумфа, которое я и представить не могла. Паррасида попытались превратить прекрасную любовь во что-то ужасное и злое, но даже с древним пактом с могущественной потусторонней сущностью кое-что победить невозможно.

Но, конечно, они не могут просто признать поражение. Нет, это было бы слишком просто.

Матриарх издаёт по-настоящему оглушительный визг, поднимаясь с пола и видя, как Лютер прижимается к своей спасённой возлюбленной, словно к спасательному кругу, которым она и является. Они с мужем определённо два сапога пара, потому что её бледное лицо становится откровенно бордовым.

— Глупцы! Вы правда думаете, что всё так просто?! У меня всё ещё есть магия! У меня есть обещание сущности!

Она вытаскивает из пучка изящную шпильку, открывая маленькое лезвие, похожее на то, что я видела на выставке исторической моды. Оно такое маленькое, что я представляю, будто им едва ли можно причинить кому-то из нас серьёзный вред, но, как выясняется, резать нас она и не собирается.

Вместо этого она разрезает собственную ладонь ^{(что вообще-то одно из самых глупых мест, где можно себя резать)}и начинает читать заклинание, прежде чем с силой впечатать кровавый отпечаток руки в пол. Внезапно по периметру магического круга, в котором мы стоим, вспыхивает барьер мерцающего света.

Ой-ой…

У магии, похоже, правда есть проблема с миллениальными паузами в самом начале событий, потому что какое-то мгновение ничего не происходит. Но потом, очень медленно, зато неумолимо, барьер начинает сжиматься внутрь.

Нас сейчас что, спрессует, как мусор?! ^{Чувак, это прямо как в «Звёздных войнах»!}

^{Да, но это не Звезда Смерти, и я очень сомневаюсь, что в этом магическом круге есть аварийный люк!}

_{Зануда. Я просто сказала…}

— Что это? — слышу я вопрос Джексона, прежде чем он тянется к надвигающемуся барьеру. И, конечно же, тот бьёт его разрядом, физически отталкивая назад. — Ай! Если эта штука нас коснётся, будет очень больно.

— Да что ты? — огрызается Крис, и, будь у меня силы, я, возможно, вздохнула бы. Старшие братья и младшие братья всегда останутся старшими и младшими братьями, да?

— Черри, я хочу, чтобы ты забралась мне на плечи и попыталась подняться на один из столбов, а потом выбраться в безопасное место, — говорит Пол, придвигаясь ко мне ближе и понижая голос. Влюблённые голубки до сих пор целуются, и я понятия не имею, осознают ли они, что барьер движется внутрь, чтобы медленно нас раздавить. — А потом я хочу, чтобы ты бежала в безопасное место и рассказала детективам всё, что узнала здесь.

— А как же ты? — если и есть троп, который я терпеть не могу, так это «благородная жертва». И, может, я ошибаюсь, но от перевёртыша, к которому я успела сильно привязаться, сейчас прямо-таки веет мучеником. Мы в самом буквальном смысле прошли через ад и обратно, и я не собираюсь бросать его, когда мы так близко к финишу.

— Не волнуйся обо мне. Ты должна предупредить всех. Как только наша кровь прольётся на этот круг, Паррасида не просто вернут себе волчьи формы, а я бы ещё поставил деньги на то, что они смогут использовать приказ альфы на всей стае Марченди. Помнишь, сколько людей было на похоронах? Умножь это в разы, и вот такая армия внезапно окажется у них в руках. И я сомневаюсь, что они остановятся на перевёртышах. Они перейдут к другим магическим существам, а потом к людям, и мы все знаем: если этот договор будет нарушен, последствия ощутит каждый магический человек в мире.

Желудок у меня падает вниз, пока разум рисует картину именно такого исхода. Она полна крови, страданий невинных и множества ужасных вещей, но в то же время я не могу заставить себя бросить самых близких к семье людей, которые у меня есть с тех пор, как умерла мама.

— Пол, если бы мы могли так легко перебраться через верх барьера, вам всем достаточно было бы просто его перепрыгнуть. Вы волки-перевёртыши, я уверена, вы бы справились. Ты знаешь не хуже меня: просто перелезть сверху не выйдет.

Я блефую. Нет, я лгу, именно так, как обещала Полу больше никогда ему не лгать. Но что он сделает? Припомнит мне это в загробной жизни? Суть в том, что, если ВанМарки сейчас идут ко дну, мой корабль потонет вместе с ними.

И не то чтобы комната оставалась неподвижной, пока мы спорим. Барьер подходит всё ближе и ближе, пока мы все не оказываемся в центре круга, почти касаясь друг друга локтями. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем нас прижмёт тело к телу, а потом раздавит окончательно.

Блин, мы были так близко. Обидно споткнуться прямо у финишной черты.

— Мама! Остановись! — кричит Серджио, бросаясь к матери, и его отчаяние окутывает его, как колючее одеяло цвета рвоты.

— Заткнись, ты, здоровенный дурак! Мы вложили в этот план всё, годы подготовки, а вы с сестрой оказались бесполезны! Надо было отбраковать вас ещё в детстве, когда мы впервые поняли, насколько сломанным был твой мозг с рождения!

Я никогда не ожидала, что оскорблюсь за Серджио, но именно это и происходит. Ещё я не ожидала, что Александрия резко развернётся от стены, о которую опиралась.

— Не смей с ним так разговаривать!

— Кто ты такая, чтобы отдавать мне приказы? — кричит миссис Паррасида, пока удерживающий нас барьер сжимается всё сильнее. Что ж, по крайней мере, мы уходим с чертовски эффектным шоу. Я никогда не любила мыльные оперы, но, как оказалось, они куда интереснее, когда происходят в реальном времени.

— Хватит, мама! — говорит Серджио, и его отвратительное одеяло растворяется в фейерверке ядовитой злости и решимости, смешивающихся между собой. — Всё зашло слишком далеко! Александрии нравилось печь торты. А мне нравилось иметь собственную работу. Мы не хотели больше быть слугами, но и не хотели, чтобы ради этого кто-то умирал! Зачем ты довела всё до такого?

— Ты смеешь сомневаться во мне? Твой IQ ниже моего размера обуви, и ты думаешь, что знаешь лучше меня? Нет, я не остановлюсь. И твой отец тоже! Мы потратили слишком много лет на тяжкий труд, жертвы, а теперь ты и твоя слабовольная сестра хотите⁠…

Она издаёт визг, ещё более болезненный, чем предыдущий, и мне приходится закрыть уши. Я даже представить не могу, насколько больно это перевёртышам вокруг меня. Впрочем, мне сложно сильно переживать из-за собственного дискомфорта, потому что женщина орёт из-за того, что её сын отрубил ей руку!

Это произошло так быстро, что мне приходится протереть глаза, чтобы убедиться, что я вижу всё правильно, — плохая идея, потому что оба глаза у меня в синяках. Но всё так и есть: женщина отшатывается назад, хватаясь за кровоточащее предплечье, а её сын пинком отправляет её кисть подальше от края круга.

Барьер падает, и внезапно нас больше ничто не сдерживает.

— Предатель! Идиот! Ты хоть понимаешь, что натворил?

— У меня много мыслей, мама. Ты просто никогда не считала нужным их слушать.

— Нет, не понимаешь… — она выплёвывает несколько злых проклятий, и я смотрю, более чем немного заворожённая, как кожа медленно затягивает открытую рану. Это не похоже на быстрое исцеление, которое я видела у волков, но всё равно гораздо быстрее, чем заживаю я.

— Я убью тебя! — говорит мистер Паррасида, наконец выскакивая из-за бельевого шкафа и бросаясь к сыну с чем-то похожим на кинжал. Блин, их планы было бы куда сложнее сорвать, если бы они решили использовать огнестрел.

Никто из нас особо не обращает внимания на всю кровь, которую пролила миссис Паррасида. А с чего бы? Но когда этот медленно расползающийся алый поток ^{о, ещё одна аллитерация! Ура!} достигает края магического круга, каждая частица комнаты вспыхивает, и крыша башни над нами разрывается надвое.

— Что теперь? — стонет Крис, и я полностью с ним согласна.

Однако это конкретное световое шоу не для нас. В основном потому, что мать Паррасида по-настоящему начинает визжать, отползая назад и заваливаясь то в одну, то в другую сторону из-за отсутствующей кисти.

— Нет! Ты не можешь! Ты не выполнил свою часть сделки! Мы ещё не победили!

Небо над разрушенной крышей становится чёрным как смоль, и вниз начинает тянуться призрачная рука с острыми ногтями длиной с моё туловище.

Это похоже на что-то из моих самых безумных снов: одни участки руки совершенно прозрачные, другие яростно мечутся между цветами, почти как видеокарта, глючащая в игре. В одно мгновение это чернильная, бешеная миазма, а в следующее — полупрозрачная, едва заметная на краю моего зрения.

— Нет! Нет! Ты обещал!

И вот тогда оно заговорило.

Я видела в своей жизни много безумных вещей, так уж бывает, когда твоя мать была известным экстрасенсом с даром предвидения, а бабушка умела говорить с мёртвыми, но ничто не могло подготовить меня к дрожащим, распускающимся и в то же время поющим словам, которые эхом разносятся в воздухе:

— Ты нарушила пакт.

— Что? Нет, не нарушала! Я отдала тебе своего волка, принесла в жертву собственную кровь! — Стоп, сейчас? — Ты ещё не дал мне обещанную победу!

— Ты забываешь. Я вижу твоё сердце. Вижу твои мысли. Ты искала… лазейку. Чтобы нарушить наш договор.

— Нет, не искала! Клянусь, не искала! Мои враги! Они… о-они⁠…

— Довольно, мне скучно.

Крики, которые вырываются из миссис Паррасида, по-настоящему леденят душу, но я не могу отвести взгляд, пока рука медленно, даже неторопливо, опускается. Это бог? Дух? Демон? Я не знаю. Мы можем только смотреть и быть свидетелями, когда она тянется к женщине.

Я готовлюсь к тому, что она схватит её или, может, даже прихлопнет, как жука, но этого не происходит. Вместо этого один из игольно-острых ногтей мягко касается макушки её головы.

И всё.

В одно мгновение женщина визжит и молит о пощаде, в следующее начинает светиться и мерцать так же, как рука, прежде чем полностью застыть. Её голос обрывается жутко резкой остановкой, а потом, словно мимо пролетает порыв ветра, она превращается в пепел и осыпается на землю кучкой пыли.

Святой-КАПИТАЛЬНЫЙ-ПИЗДЕЦ!

— Нет! Моя дорогая! Моя Арлин!

Мистер Паррасида падает на колени, рыдая, но бестелесная рука, тянущаяся вниз с небес, не обращает на него никакого внимания.

— Контракт завершён.

Это выглядит жутко-неестественно сразу по нескольким причинам, но так же внезапно, как всё произошло, рука поднимается обратно, и небо очищается, оставляя звёздную ночь, опустившуюся с тех пор, как Паррасида напали на наше убежище. Долгое-долгое мгновение стоит тишина, если не считать рыданий мистера Паррасида и слабого хрипа его отца, который, видимо, ещё жив.

— Полагаю, на одну жизнь она уже достаточно всем ножей в спину навтыкала, — бормочет Серджио, прежде чем посмотреть на нас. — Перемирие?

Лютер медленно, с трудом подаётся вперёд, протягивая культю там, где когда-то была его рука. Удивительно, но Серджио кладёт на неё свою ладонь, почти так, будто принимает ответственность за это увечье.

— Перемирие, — соглашается Лютер.