ГЛАВА 3 · ПОЛ
Обмани меня раз — это убийство.
Обмани меня дважды — это заговор.19
— Я… я не могу поверить, что это реально, — бормочет Пенелопа по видеосвязи.
Я полностью её понимаю. Всё в мире кажется каким-то размытым. С того момента, как я позвонил в полицию, потом ждал их приезда, отвечал на их вопросы, и вплоть до того, как мои братья и сестра начали приезжать один за другим и мне пришлось объяснять им, что случилось, всё кажется настолько нереальным. Словно я бреду сквозь сон, которого просто не может быть.
Лютер правда мёртв? А мой отец? Я не могу выбросить из головы его образ: он спокойно сидит в кресле, как я видел его столько раз прежде. Всё почти могло бы показаться обычным, если бы не серебряный клинок, торчащий из его груди, и не месиво крови и конечностей повсюду вокруг. Я вымыл руки раз двенадцать, но всё ещё чувствую тяжёлый, слишком окоченевший вес руки моего брата, повисшей на его перстне-печатке.
— Мне нужно выпить, — говорит Джеки. — Сироте тут можно получить выпивку?
— Джексон! — рявкает Крис, но младший брат лишь вяло пожимает плечами.
— Что? Слишком рано об этом говорить? Мама умерла, когда я только родился, а теперь и папы нет. Значит, вот кто мы теперь. Сироты.
Боже, как же мне хочется, чтобы у моего младшего брата была хоть капля такта. Лютер бы знал, как с этим справиться. Хотя он стал куда больше занят своими обязанностями наследника, с чрезвычайными ситуациями он всегда справлялся тактично и достойно. Кто-то сказал бы, что это не очень похоже на альфу, но эти люди идиоты. Доброта и спокойствие Лютера не были слабостями, и даже если во взрослом возрасте мы отдалились друг от друга, я всегда ценил, что он достаточно доверял нам, своим братьям и сестре, чтобы показывать эту уязвимую часть себя, даже после того как отец напоминал ему, что он должен выработать определённую манеру поведения, чтобы стать следующим лицом семьи.
— Нам всё же придётся попросить вас подождать, пока мы не закончим с вопросами, прежде чем вы употребите какой-либо алкоголь, — говорит один из детективов, возвращая моё внимание к ним. Кажется немного нелепым, что я мог забыть: они сидят на диване в нашей гостиной так, будто им самое место в поместье ВанМарков.
— Что, от стопки виски волк-перевёртыш напьётся? — смеётся Джексон, поднимаясь.
Обычно я бы просто закатил глаза на его выходки, но он начинает действовать мне на нервы.
Покой.
Безмятежность.
Контроль.
Я снова и снова повторяю мантру в голове. Сейчас мне нужны контроль и самообладание больше всего на свете, даже если мне кажется, словно я хожу во сне по худшему кошмару, какой мне только доводилось видеть.
— И всё же мы настаиваем.
— Как скажете, — растягивает слова Джексон, но, к счастью, садится.
Детектив слева начинает задавать вопросы. Он представился и показал мне значок, но хоть убей, я не могу вспомнить его имя. Что-то обычное, но всё, что я могу вспомнить, — он медведь-перевёртыш и детектив.
— Я спрошу каждого из вас, где вы находились во время убийства и можно ли это чем-либо подтвердить.
— Ваши офицеры уже спрашивали меня, когда только приехали, — бормочу, не очень-то желая снова всё пересказывать. Потому что, если я это сделаю, то снова окажусь в той комнате.
— Да, мы знаем, но просто хотим услышать это ещё раз. Особенно теперь, когда вы все собрались, чтобы дать собственные показания.
— Разве вам не следует разделить нас, чтобы убедиться, что мы не повлияем на показания друг друга? — спрашивает Пенелопа. Она, конечно, права, но хоть раз она не могла просто позволить всему быть чуточку проще?
Покой.
Безмятежность.
Контроль.
— Вы считаете, что показания ваших братьев повлияют на ваши, мисс ВанМарк?
— Конечно нет, но это стандартная процедура…
— Мы сами решим, что является стандартной процедурой, а что нет, мэм, — говорит детектив справа. То, что мужчина средних лет разговаривает с моей сестрой так снисходительно, хоть и до скуки привычно, въедается мне под кожу ещё сильнее, чем выходки младшего брата.
Однако я реагирую не так быстро, как Джек.
— Не разговаривайте с ней так, — говорит он, и его голос звучит серьёзнее, чем я слышал за последний год. — Она практически гений и крутой юрист, который буквально меняет мир там, где находится. Немного уважения вам бы не помешало.
— Не обязательно стелиться перед ней, Джеки, — горько говорит Крис, расхаживая туда-сюда. — Она всё равно не вернётся, сколько бы ты ни умолял.
ПОКОЙ.
БЕЗМЯТЕЖНОСТЬ.
КОНТРОЛЬ.
— Прошу прощения, мой напарник не хотел проявить неуважение, — говорит детектив слева.
Они что, разыгрывают какой-то номер с хорошим и плохим копом?
От этой мысли зубы начинают зудеть ещё сильнее, чем уже зудели. Мой внутренний волк не желает ничего сильнее, чем огрызнуться на смертного мужчину и их детективов-перевёртышей, находящихся на нашей территории. Если так они обращаются с самой могущественной семьёй перевёртышей на Восточном побережье, мне страшно представить, как они взаимодействуют с обычными гражданскими.
— Мы просто хотим докопаться до сути и убедиться, что ваша семья получит справедливость. А теперь, если вы не возражаете, начнём с самого начала…
Я думал, что привык к несколько запутанной динамике моей семьи (в конце концов, так было всю мою жизнь), но за те два часа, которые ушли на то, чтобы все мы сказали то, что должны были сказать, дали свои алиби, а также контактные данные для подтверждения этих алиби, я понял, что моя семья пиздец как раздражает.
Между Крисом, который ведёт себя так, будто каждый вокруг — смертельный враг номер один, Пенелопой, отгораживающейся от ужаса происходящего своим юридическим языком и объективностью, и Джеком, чьё внимание держится не дольше, чем у белки под спидами, я окончательно вымотан, а мои нервы растрёпаны.
Отец часто говорил мне, что я самый уравновешенный из всех его детей, что именно я унаследовал терпение матери, но никогда прежде я не ощущал это так отчётливо, как сейчас, в один из объективно самых напряжённых периодов моей жизни.
— Наконец-то они ушли! — говорит Джек со вздохом, направляясь прямиком к барному шкафу в переходном холле между гостиной и кухней для приёмов. — Кто-нибудь ещё хочет утопить горе?
— Боже мой, Джек, можно хоть немного достоинства? — рявкает Крис, и его клыки уже выдвинулись куда сильнее, чем следовало бы. Но Джек просто смотрит на своего второго старше…
Стоп.
Так ведь уже неправильно, да? Лютера больше нет, так что…
— О нет, — говорит Джеки именно тем насмешливым тоном, каким пользовался бы застрявший в развитии двадцатипятилетний мужчина. — Старший братик сейчас будет ругать меня за то, что я пью запретный сок?
— Ты смешон. Наш отец мёртв!
— Да, и Лютер тоже! Но ты ни разу его даже не упомянул! Я знаю, ты всегда ему завидовал и метил на его место, но мы только что потеряли двух членов семьи, так что да! Я собираюсь из-за этого выпить! Не то чтобы я правда могу оставаться пьяным дольше пяти минут, так что прости уж, что я хочу хоть на секунду онеметь и осознать бомбу, которую на нас только что сбросили!
— Ребята, ну хватит, — со вздохом говорит Пенелопа. Я почти уверен, что моя сестра уравновешеннее меня. Отец, правда, всегда неохотно это признавал, потому что это означало, что его самый практичный ребёнок переехал на другой конец света. — Сейчас не время для этого.
— Говорит женщина в другой стране, которой не приходится разбираться с этим лично, — продолжает Крис.
ПОКОЙ. БЕЗМЯТЕЖНОСТЬ. КОНТР…
— То, что я физически не рядом, не значит, что я переживаю потерю нашего отца и брата хоть сколько-нибудь меньше, — говорит Пенелопа. Её спокойствие помогает мне снова обрести эмоциональную опору.
Не могу сказать, когда в последний раз мне требовалось столько мысленного заземления. В период полового созревания у меня был тот ещё характер: я злился из-за своего положения и чувствовал себя шуткой вплоть до собственного имени, но с тех пор успокоился.
Или мне так казалось.
— Ого! Похоже, старик от нас кое-что скрывал. У него тут односолодовый «Macallan Black»!
— Ты правда сейчас грабишь нашего отца прямо у нас на глазах?
— Ты правда собираешься из-за этого впасть в апоплексию20?
— О, какое большое слово. Ты его на обороте бутылки прочитал? — выплёвывает Крис, и лицо его темнеет. — Всё изменится, когда я стану альфой, и если ты думаешь, что…
— Когда ты станешь альфой? — огрызается Джек, глаза у него вспыхивают яростью. — Уже рвёшься с цепи, хотя тело нашего отца ещё даже не остыло, а тело Лютера прямо сейчас в лаборатории собирают по кусочкам, отделяя от остатков их охраны! Ты сейчас, блядь, серьёзно?
— Джеки, Крис, — пытается вмешаться Пенелопа. — Это не…
— Конечно, я, блядь, серьёзно! В отличие от тебя, мне всю жизнь приходилось быть серьёзным, а не сваливать, чтобы ужраться с очередной дыркой или под очередную наркоту дня!
— Хватит! — рычу я громче, чем за очень долгое время. Больше нет ни покоя, ни безмятежности, ни контроля. Есть только спутанный клубок чувств в животе и будущее, растянувшееся передо мной бесконечной тёмной тучей.
Я стою там, дыша рвано, и у двух моих враждующих братьев хотя бы хватает соображения выглядеть потрясёнными.
— Прости, Пол, — начинает Джеки, но я поднимаю руку, заставляя его остановиться.
И всё же, даже когда он замолкает, я понимаю, что ещё не готов говорить. Этот бело-раскалённый, обжигающий прилив энергии всё ещё мечется во мне, сжирая остатки вежливости и шепча, что всё станет лучше, если я просто заставлю их страдать так же, как страдаю сам.
Я снимаю очки, которые в основном ношу, чтобы выглядеть профессиональнее, поскольку технически они мне не нужны, и протираю их о рубашку. Простое действие занимает руки и позволяет настоящему Полу вернуться к штурвалу.
Неудивительно, что первой говорит моя сестра:
— Ты в порядке, Поли?
— Со мной всё будет в порядке, — говорю я, хотя не совсем уверен, что это правда. Заявление Криса о том, что он станет альфой, заставляет более логичную часть моего мозга пытаться заглянуть в будущее. Наша семейная линия была альфой стаи Марченди как минимум десять поколений. Стая Марченди раскинулась на семь штатов и насчитывает тысячи членов, которые обращаются к нам за руководством, время от времени за финансовой и юридической поддержкой, а также за социальной связью, которой волки-перевёртыши вроде как должны жаждать. Хотя мы с Крисом оба обладаем альфа-статусом, это не значит, что среди этих тысяч не найдётся претендентов.
Осложнения. Так много осложнений из-за того, к чему меня никогда не готовили и о чём я никогда не хотел думать.
— Я ухожу с дела, — спокойно говорит Пенелопа, возвращая меня в настоящее. — Забронирую первый же рейс отсюда.
— Нет, — качаю я головой.
— Поли…
— Я не говорю, что тебе не нужно возвращаться совсем, просто не прямо сейчас. Продолжай добиваться справедливости там, где ты есть, может, принеси в этот мир немного добра, а когда у нас будут все детали похорон, приедешь домой. Тогда мы все будем вместе, и нам не придётся беспокоиться обо всех этих планах и мелочах.
— Ты уверен, Пол? — спрашивает Джек, и он правда выглядит немного виноватым. Хорошо. Хотя в целом он безобиден, и я понимаю его склонность нуждаться в большом количестве дополнительного времени, чтобы переварить сильные эмоции, его поведение тоже причинило мне боль. Причинило боль Пенелопе. Наверное, и ему самому.
— Уверен, — говорю я с долгим вздохом. — Наш отец и наш брат сейчас в распоряжении морга, и нужно сообщить семьям охраны, почему их родные сегодня не вернутся домой, так что до похорон мы ещё даже не добрались. Одно дело за раз.
— Да, — соглашается Джек, делая глоток виски. Я даже не понял, что он уже открыл бутылку. — Я знаю, эм, знал Джейкобина и Фиону лично, мы вместе прогуливали уроки в школе-интернате. Я позвоню их жёнам, — он замолкает, глядя на бутылку. — Через пару часов, когда их дети лягут спать.
Я киваю. Как бы ни ужасало меня то, что он тоже потерял пару друзей, я рад, что он берёт это на себя. Не успеваю поблагодарить его, как меня отвлекает шум.
Не могу сказать почему, даже не могу понять, что в нём необычного. Может, мои нервы просто настолько истрёпаны и обнажены, что меня мог бы взвинтить даже случайный визг шин снаружи. Глаза скользят к источнику звука, фокусируясь на тяжёлой деревянной балке над головой Джексона, которая поддерживает переходный холл.
И она трескается.
— Джеки! — кричу, бросаясь вперёд со всей той скоростью перевёртыша, которой редко пользуюсь.
— Чт… ууууууф!
Мы сталкиваемся и падаем на пол за пределами холла как раз в тот момент, когда чрезвычайно острый конец опоры рушится вниз, опасно замирает в равновесии, а затем валится в тот самый шкаф, разбрасывая повсюду алкоголь и стекло.
— Я-я-я… — запинается Джексон. Не сомневаюсь: если бы он остался стоять там, его бы пронзило насквозь.
Даже альфа после такого не вернулся бы.
— Я что, чуть не умер? Мне кажется, я только что чуть не умер! — я слышу, как сердце Джека ускоряется ещё сильнее, а его запах становится кислым и едким. — Какого хрена?
— Успокойся, ты жив, — говорит Крис. — Просто случайность, потому что это отвратительно показное поместье — наследие заботы о видимости роскоши, а не о настоящей конструкции. Оно разваливается уже поколениями.
Я не говорю этого вслух, пока встаю и помогаю Джеку подняться, но я не согласен. В том, как внезапно обрушилась балка, которая попыталась отнять у нас ещё одного брата, есть что-то слишком резкое. Это гложет меня, зарывается глубоко в мысли. Я знаю, что зациклюсь на этом.
— Сейчас вызову подрядчика, — говорит Пенелопа. — Наверняка смогу найти кого-нибудь на ночной выезд, кто доберётся за час-два. Это будет стоить руки и ноги21, но… — краска сходит с её лица. Вероятно, она вспомнила, что рука с нашим семейным кольцом была единственной конечностью, отделённой от кровавого месива, разбросанного по всему кабинету отца, отложенной отдельно и сложенной так, чтобы показать грубый жест.
Убийца насмехается над нами.
— Ты в другой стране, — говорит Крис, и его голос чуть смягчается. — Я разберусь.
— Позвоню детективам, — бормочу я, всё ещё глядя на эту балку.
— Зачем?
— Думаю, причина очевидна, — я тоскливо смотрю на старшего брата.
— Ты хочешь сказать им, что наше родовое поместье рушится? Не думаю, что это имеет отношение к делу.
Не имеет отношения?
Я ещё немного смотрю на него, но решаю оставить это (по крайней мере, пока). Я отвожу Джеки наверх, в его старую комнату. Он не слишком горит желанием оставаться на ночь, пока я не спрашиваю, правда ли он хочет быть совершенно один в своём пентхаусе, особенно после того как позвонит жёнам своих друзей.
Когда Пенелопа убеждается, что мы не собираемся разорвать друг друга на части, она завершает звонок. Крис? Что ж, Крис остаётся Крисом, как всегда. Но в конце концов мне удаётся выкроить немного времени наедине, чтобы сделать собственный звонок.
— Детектив Туторилло, — раздаётся в трубке резкий голос. Я решаю, что всё равно буду мысленно называть его Детективом Правым. Если он хотел, чтобы мой мозг запомнил его имя, возможно, ему стоило быть чуть приятнее для запоминания. — Кто это?
— Пол ВанМарк, — быстро говорю я.
— Что случилось? Вы вспомнили что-то, о чём хотели нам сообщить?
— А, нет. Ничего подобного. Я звоню, потому что в нашем доме упала балка и едва не убила Джексона, младшего.
— Вам нужна скорая?
— Нет, мы в порядке.
— Хорошо, тогда… — его пауза особенно многозначительна, даже через телефонную линию. — Почему вы нам об этом сообщаете?
Я что, с ума сошёл? И если да, подействовали бы на волка-перевёртыша таблетки от безумия?
— Потому что это определённо кажется подозрительным, разве нет?
— Подозрительным в том смысле, что вы считаете, будто кто-то каким-то образом намеренно повредил опору крыши, чтобы она магически упала идеально и навредила вашему брату?
— Не понимаю, почему вы говорите это таким тоном, детектив, когда магия существует. Хорошая ведьма могла бы…
— Послушайте, это старый дом, и там произошло жестокое нападение с применением магической защиты, которая удержала всё, включая запах, внутри места преступления. Логично, что несколько вещей могли расшататься или повредиться. Понимаю, эмоции сейчас на пределе, и вы переживаете то, через что ни один ребёнок не должен проходить, но это просто несчастливое совпадение.
— Несчастливое совпадение, — повторяю я, хотя инстинкты вопят, что это ложь. — Верно, детектив Пра… Туторилло. Я буду иметь это в виду.
Сбрасываю звонок и смотрю вниз по коридору. Может… может, мне просто нужно немного поспать, чтобы перезагрузить мозг и свыкнуться с новым адом, в котором я живу.
Сон ускользает от меня.
Не то чтобы это удивительно, но определённо разочаровывает. В кои-то веки я согласен с братом: отключить мозг хотя бы на пару минут было бы приятным облегчением от водоворота, творящегося у меня между ушами.
Я пробую все техники, которыми пользовался за свои тридцать три года, но лежать там, в тишине, оказывается просто невыносимо. Я всё снова вижу сцену в кабинете. Она преследует меня, как собственный призрак, только я прекрасно осознаю, что каждый раз, когда разум вызывает её, он делает её чуть хуже.
Это не прекратится, если я что-нибудь с этим не сделаю, поэтому я выбираюсь из постели и возвращаюсь к месту преступления.
До того как магическое сообщество открыло себя людям около двухсот лет назад, такое место преступления оцепили бы на несколько дней, и на уборку ушло бы немало времени. Однако теперь в правоохранительных органах есть всякий магический народ, и мне пообещали, что кабинет магически вычистят, как только всё тщательно задокументируют как физическими, так и зачарованными способами. Надеюсь, если я увижу комнату в её обычном состоянии, а не как сцену из фильма ужасов, это поможет моему мозгу перестать снова и снова прокручивать тот момент.
Меня снова поражает ощущение, что всё слишком нереально, и я не могу не задуматься, не заперт ли я в кошмаре. Поначалу это едва заметное предчувствие беды, но оно становится всё сильнее, пока почти не превращается в барабанный бой у висков, когда я поворачиваю ручку двери того, что ещё вчера было кабинетом отца.
Теперь это гробница.
Пустая гробница, впрочем, или по крайней мере я на это надеюсь. Глубоко вдохнув, я продираюсь сквозь своё беспокойство и открываю дверь.
И меня встречает полная, абсолютная нормальность.
Ни крови. Ни ощущения ужаса и предательства, страха и боли. Даже пылинки нет, всё собрано каким-то судебным магом из команды, занимавшейся нашим делом. Это жутковато, но наконец кошмарный образ в моей голове начинает отступать.
Полностью он, конечно, не исчезает. Боюсь, это зрелище останется в моих воспоминаниях, пока я не стану старым и седым, но оно хотя бы теряет часть своей остроты, поэтому я делаю ещё один шаг внутрь.
Потом ещё.
Не знаю, что мной овладевает, но я медленно обхожу комнату, позволяя взгляду блуждать там, где ему хочется. Криминалисты проделали поистине невероятную работу, зачаровав все улики и отправив их в свои лаборатории, но кое-какие мелочи всё же не на месте.
Я знаю кабинет отца как свои пять пальцев. Толстая подставка, которой он всегда пользовался для утреннего чая, лежит не с той стороны стола. Лютер сделал её для него одним летом, и отец всегда дорожил ею.
— Они поставили его книги не туда, — размышляю я вслух, замечая его любимые книги, «Гималаи!» и «Разборчивый альфа», на полке за столом, а не на маленькой книжной подставке, которую наша мать нашла во время одного из своих походов по комиссионкам.
Стол отца был его островом, и ничьим больше, и он всегда держал на нём самое дорогое для себя. В том числе несколько фотографий всей нашей семьи и нас, детей, по отдельности (даже Джексона), в позолоченных рамках, свои книги, подставку, модель самолёта, которую собрал Крис, и наши дипломы.
С годами появлялись и другие мелочи, как обычно бывает с детьми, пока они растут. Если бы он хранил их все на столе, у него не осталось бы места для работы, поэтому время от времени он убирал одни вещи в ящики и доставал другие.
— Слева дела, справа то, что важно, — бормочу себе под нос, прежде чем сесть в то самое кресло, в котором нашёл отца.
Наверное, немного мрачно, но в каком-то смысле это помогает мне заземлиться. Да, я увидел нечто по-настоящему ужасное, нечто травмирующее, но теперь этого здесь нет. Всё вычистили, моего отца отправили на вскрытие, и скоро я его похороню. Кресло — просто кресло, его в нём больше нет.
Держа эту мысль в голове, я открываю ящик справа и смотрю на его сокровища. Вижу ужасного оригами-журавлика, которого когда-то пытался сделать в пятом классе, помещённого в маленький акриловый контейнер, слегка пожелтевший от времени. Маленькую деревянную фигурку утки, которую Лютер, вероятно, вырезал ещё до моего рождения. Там есть фоторамка размером с мою ладонь, покрытая макаронами многолетней давности, ленточками и другими маленькими поделочными штучками, а внутри — фотография отца и Пенелопы. Похоже, снимок мог быть сделан в её первый день в школе-интернате, куда все мы, ВанМарки, ходили с детского сада до выпускного класса.
Под всеми этими мелочами от нас, детей, лежат особенные вещи, принадлежавшие моей матери.
— Он никогда о тебе не забывал, — бормочу я, думая об Эйслинг ВанМарк и короткой жизни, которую она прожила. Моё единственное утешение в том, что родители наконец снова вместе, и, может быть, мой отец станет тем Каспианом, каким был до того, как слишком рано потерял свою пару.
Часть меня чувствует, будто я пересекаю какую-то личную границу, но другая часть тоскует по связи, которую у нас так несправедливо отняли. Поэтому я говорю себе, что просто выбираю вещи, с которыми отец хотел бы быть похоронен. Хотя после смерти матери он стал довольно закрытым человеком, я нутром чувствую, что он хотел бы упокоиться со своими самыми драгоценными вещами.
О некоторых предметах я уже знал, например о помолвочном кольце моей матери и ожерелье связи, которое он подарил ей, когда они стали вечными сужеными, но кое-что меня удивляет, например выцветший и загнувшийся по краям журнал о садоводстве. Я помню, как мать счастливо листала его каждый раз, когда зимняя хандра становилась слишком сильной, а тяга заняться рассадой просыпалась с новой силой.
— Ты любила ухаживать за территорией, — говорю я. Прежде у меня никогда не было привычки разговаривать с мёртвыми, но внезапно количество потерянных близких у меня выросло на триста процентов. Проговаривание вслух не даёт мне чувствовать себя совсем потерянным.
Заземление. Я просто заземляюсь.
Не совсем покой, безмятежность и контроль, но это и не нужно. Так кажется правильным.
— Теперь у нас для этого есть персонал, ты, наверное, знаешь, но отец следил, чтобы они поддерживали всё в порядке и всегда сажали твои любимые цветы.
Иногда трудно совместить романтичного, заботливого мужчину со строгим, требовательным и часто холодным альфой. У меня было восемь лет с ним до его самого страшного горя, чего не скажешь о моём брате Джексоне.
Я продолжаю упоминать кое-какие вещи матери, иногда отца. Ничего существенного, но это помогает мне меньше теряться в моменте. Однако мой монолог сходит на нет, когда я дохожу до разворота с рекламой прямо посреди журнала о садоводстве. Не то чтобы реклама в журналах так уж поражала, но меня завораживают её гламур и элегантная женщина в центре.
ОФЕЛИЯ ДОНМУ из «Haus de Donmoue».
Выдающийся экстрасенс!
Дальше реклама делает множество удивительных заявлений о ней, о том, что она может сделать для клиентов, а также упоминает несколько знаменитых предсказаний, которые она сделала. Воспоминания всплывают на поверхность. Когда-то я видел её рекламу по телевизору. В основном во время субботних утренних мультфильмов.
Хм…
Даже при полномасштабном полицейском расследовании наверняка не повредит попросить помощи у кого-то более мистического, верно? Хотя теперь магический народ работает в правоохранительных органах, и несколько таких специалистов занимаются делом, никто не упоминал, что стоит обратиться к оракулу.
Может, это ошибка.
Может, эта Офелия сможет предсказать, кто убил моего отца, моего брата и всю их охрану. Может, она сможет сказать мне, где они. Может, она подтвердит, являюсь ли я просто параноидальным мудаком или кто-то правда пытается убить остальных из нас до окончания расследования.
Даже если она ничего не сможет сделать, я не вижу в этом вреда, кроме некоторого разочарования. А с учётом всего, что бурлит во мне, с ним будет не так уж трудно справиться.
Может, это вовсе не плохая идея.