ГЛАВА 4 · ЧЕРРИБЕЛЛЬ
Дым и зеркала (и «Аддералл»22).
— Думаю, вот здесь немного голубого, как яйцо малиновки, для тени, — говорю я, поднимая стакан, чтобы сделать глоток, и только потом понимаю, что соломинка, которую я только что обхватила губами, на самом деле ручка кисточки. Я опускаю взгляд на стакан. Вода для краски. — Ой-ёй.
Это не первый раз, когда я так делаю, и уж точно не последний.
Мне правда нужно что-нибудь придумать, чтобы больше этого не делать.
Однажды я реально проглочу немного краски!
Что подойдёт, крышка? Не-а, тогда мне придётся снимать её каждый раз, когда захочу помыть кисть. Пиздец неудобно.
Крышка с отверстием для кисти??
А если кисть слишком большая?
Ты заказала ту запасную крышку для мультиварки?
Дерьмо! Забыла.
— Мрррп?
— Прости, Хадсон, ты права. Я перестала уделять тебе внимание на целых тридцать секунд, и за это буду вечно раскаиваться. Найдёшь ли ты в своём кошачьем сердечке силы меня простить?
— Бррррррлл.
— Что это было? Я не расслышала тебя за всей той кошачьей мятой, что у тебя в организме.
Вообще-то виновата в этом я, поскольку именно я снабдила её кошачьей мятой, но я хотела написать натюрморт, а способов убедить активную кошку просидеть достаточно неподвижно, чтобы я могла как следует запечатлеть её во всей красе, не так уж много. В конце концов, я художница-любительница, а не Пикассо.
Ага, только для этого мне пришлось бы стать раз в восемьдесят большим сексистом, чтобы хоть немного к нему приблизиться!
— Ну же, ещё совсем чуть-чуть, а потом получишь лакомство в тюбике!
— Миииирк!
— Знала, что ты примешь мою сторону.
Я обмакиваю одну из тонких кисточек для деталей в смесь светло-голубого, светло-серого и кремового, которую намешала на палитре, а затем принимаюсь за эти нежные тени на её белой шерсти. Но, прежде чем успеваю погрузиться в хоть какую-то гиперфиксацию, звонит телефон.
Едва обращая внимание, я достаю его из кармана и отвечаю:
— «Haus de Donmoue», оракул сквозь века, чем могу помочь?
— Здравствуйте, мне нужно записаться на консультацию как можно скорее.
Мой мозг даёт сбой, когда понимаю, что разговариваю с кем-то, и я особенно вздрагиваю от того, что это парень. Не то чтобы было что-то плохое в том, что мужчина звонит экстрасенсу, но большинство клиентов «Haus de Donmoue» — женщины. Наверняка существует какое-нибудь увлекательное гендерное исследование о причинах.
— Прошу прощения, — говорю своим телефонным голосом. До того как я бросила колледж, соседка по комнате называла его моим жутким тоном робота-регистратора. Я не считала его настолько пугающим, но, полагаю, это переключение кода могло ошеломить человека, привыкшего к моей более легкомысленной и язвительной манере говорить. — Оракул сегодня полностью занята, — (созданием достойного шедевра с образцовой кошкой), — но у неё есть свободные места начиная с понедельника.
Было ли с моей стороны безответственно отказываться от записи? Может быть. Но когда мой мозг решает, что хочет чем-то заняться, лучше покончить с этим, чем бороться с ним, потратить всю энергию и в итоге остаться недовольной, так ничего и не сделав. Пока я не свалюсь в многодневную кроличью нору и буду помнить, что нужно есть и пить, — взять выходной, чтобы заняться тем, чего хотят гоблины в моей голове, куда лучше, чем альтернатива.
К тому же не то чтобы я нуждалась в деньгах. От матери мне досталось приличное наследство. Не настолько большое, чтобы я была типа миллионершей или что-то в этом роде, но достаточно, чтобы обеспечить меня на всю жизнь, если распоряжаться им с умом. Семейный дом тоже завещали мне, так что я не плачу̀ безумную аренду, которая стала нормой.
— Вы уверены?
— Я прямо сейчас смотрю её расписание, сэр.
Ха, расписание. Смешно.
— Это… срочная ситуация. Не хочу проявить неуважение, но согласился бы оракул нарушить своё текущее расписание, если бы я заплатил втрое больше стоимости сеанса, указанной на вашем сайте?
Что-что?
— Знаете что, позвольте мне проверить, нет ли у нас отмены в последнюю минуту.
Дело не в деньгах, но если клиент так отчаянно хочет попасть в запись, он, скорее всего, расскажет обо мне другим, если получит отличный опыт. Такая рекомендация могла бы превратить «Haus de Donmoue» из пережитка былой славы во что-то, чем моя мать могла бы гордиться.
Я не хочу, чтобы всё, ради чего мать так тяжело работала, кануло в безвестность.
— Спасибо за ожидание, — говорю так, будто я настоящий регистратор, а не просто на минутку косплею. — Оказалось, у нас есть свободное окно через два часа, если вы успеете.
— Огромное спасибо. Я буду.
А потом он отключается.
— Что ж, это было довольно быстро и по делу, правда? — спрашиваю я у Хадсон. Моя кошка не отвечает. Она вырубилась на розовой пушистой лежанке, которую я купила специально, чтобы написать её развалившейся на ней. — Что бы у него там ни происходило, я знаю, будет интересно.
Я возвращаюсь к картине, готовая по-настоящему залипнуть на ближайший час или около того, но, когда роняю кисть и наклоняюсь, чтобы поднять её, хорошенько вижу пол. За три дня с тех пор, как у меня в последний раз был клиент, я, возможно, типа вроде как совершенно точно разгромила своё жилище.
Не то чтобы там была грязь с протухшей едой или что-то такое, но посудомойку нужно разгрузить. В комнате для гаданий стоят две корзины с чистой одеждой, которую нужно сложить и убрать. Скейтборд, который я украла-одолжила, лежит на виду вместе с двадцаткой в качестве благодарности, потому что мальчишка собирался зайти за ним позже днём. Все нескоропортящиеся продукты, которые доставили, до сих пор лежат на столешнице, а моя комната для рукоделия выглядит так, словно там взорвалась бомба.
И ещё мне, наверное, не помешал бы душ.
— Дерьмо! Надо привести это место в порядок.
Хотя комнату для гаданий от остальных частей дома отделяет занавес, это не значит, что клиент не получит мимолётный взгляд на хаос, если сквозняк колыхнёт занавес или если Хадсон решит с ним поиграть. По меньшей мере мне нужно убрать оттуда одежду и спрятать все краски, чтобы ничего не засохло, пока я буду занята. И ещё нужно одеться. Да, во время сеансов я надеваю эту драматичную мантию и шляпу, но быть под ней только в муумуу23 кажется не слишком уместным.
И вот следующие час пятьдесят я вихрем ношусь по дому, пытаясь не сбиться с задачи под громкую музыку, от которой хочется встать и двигаться. Непредвиденный побочный эффект в том, что из-за музыки я подсознательно делаю суровое лицо, пока танцую, но, к счастью, горячая вода в ду̀ше расслабляет всё напряжение в челюсти, которое могло бы привести к головной боли.
Два энергетика, наверное, тоже помогают это предотвратить. Я люблю кофеин. Помимо лекарств, это один из лучших найденных мной способов успокоиться и сосредоточиться.
Я сегодня их принимала?
Проверь таблетницу! Стоп, я забыла заполнить таблетницу.
Мы вообще забрали рецепт?
А я думала, они должны вызывать зависимость!
Как мне на них подсесть, если я половину времени даже не помню, что их надо принимать?
Ладно, разберусь с этим потом.
Оденься!
И вот так я оказываюсь за столом для гаданий и снимаю покрывало с хрустального шара ровно в тот момент, когда звенит дверной звонок.
Приятно не опаздывать и не паниковать. Почему я не делаю так чаще?
— Входите, — говорю, вкладывая в голос всю экстрасенсорную харизму, какую только могу собрать. Мне нужно сгустить краски, чтобы произвести правильное впечатление. — Входите и поприветствуйте судьбы.
Мужчина заворачивает из моего маленького фойе, и уууух, ну и лакомый же он кусочек. Обычно я не люблю пялиться на людей (мне самой не нравится, когда так делают со мной), но, чё-ё-ё-ёрт, с этой челюстью, будто выточенной из стали, и этими пронзительными серыми глазами, как тут удержаться?
Он резко замирает, и его выразительные брови сходятся над сдержанными, но стильными очками.
— Вы не Офелия.
Наверное, существовало множество тактичных способов на это ответить, но, как обычно, мой рот срабатывает раньше мозга, и, не успеваю я опомниться, как уже говорю:
— Нет, не она. Офелия умерла, и уже довольно давно. Я её дочь и владелица этого заведения.
Хах.
Немного странно произносить это вслух.
Не то чтобы я говорю это впервые, но по какой-то причине сейчас оно ударяет чуть сильнее. Забавная штука — эмоции. Иногда люди думают, что уже со всем справились и аккуратно уложили всё в коробку, а потом налетает какая-нибудь волна и делает всё снова совершенно новым.
— Прошу прощения, — говорит загадочный незнакомец, и звучит он весьма раскаянно. — Тогда я удалюсь.
— Что? Почему? — хотя я знаю, что я эмпат, притворяющийся экстрасенсом, он-то этого не знает. Неужели во мне есть что-то настолько отталкивающее, что ему нужно немедленно уйти?
— Дело довольно деликатное, и у меня сложилось впечатление…
Обычно я, конечно, не уговариваю никого воспользоваться моими услугами, если люди не заинтересованы, но этот мужчина предложил в три раза больше моей обычной ставки, так что, даже если он всё равно в итоге уйдёт, я должна узнать, что с ним происходит.
Он окутан такими густыми и мощными эмоциями, что я не могу отличить их друг от друга. Мне нужно, чтобы он сел, чтобы произошёл физический контакт, и тогда я смогу разобрать этот клубок чувств вокруг него.
— Послушайте, я не знаю, какую устаревшую рекламу с моей матерью вы видели, но могу сказать вам одно: дар оракула всегда шёл и всегда будет идти по линии Донму. Офелия была не только невероятным экстрасенсом, но и невероятной матерью. Ещё до того, как я получила свой дар, она обучала меня своим методам. Учила слушать, расширять восприятие. Так что если вы пришли сюда, чтобы обсудить с ней что-то лично, я пойму, если вы предпочтёте уйти, потому что я — не она. Но если вы уходите потому, что считаете меня хуже удивительной женщины, которая меня вырастила, тогда вы ошибаетесь, и я предлагаю вам хотя бы сесть за мой стол и убедиться самому.
Он смотрит на меня с нейтральным выражением лица. Я пытаюсь сильнее всмотреться в его эмоции, но вокруг него словно стоит кирпичная стена, не позволяющая мне так легко заглянуть внутрь.
Он не первый человек из тех, кого я встречала, кто отгородился от мира, и, вероятно, не последний. Так или иначе, я всегда в итоге вижу сквозь их защиту.
Должно быть, что-то из сказанного мной в нём откликается, потому что он склоняет голову в жесте, который можно счесть кивком, а затем садится за мой стол.
— Ваша мать передала вам свои способности? — спрашивает он всё тем же чрезвычайно вежливым и нейтральным голосом. Я выдерживаю его взгляд, хотя чувствую, как настоящая Черри пробивается сквозь мой образ экстрасенса.
— Я оракул, да, — отвечаю я, и это не совсем ложь, но и не ответ на его вопрос. — Как и каждая старшая дочь Донму за последнюю тысячу лет.
— И всё же хоть какой-то известности добилась только ваша мать.
Утверждение, не вопрос. Я слегка прищуриваюсь, глядя на красивого мужчину, и могу поклясться, что вижу едва заметные вспышки радужного, как масляная плёнка, сомнения, мерцающего на кирпичах его эмоциональной крепости. Но там, едва видимое в растворе между кирпичами, есть бледно-коралловое сияние надежды.
Он хочет, чтобы я смогла ему помочь.
И, если честно, я хочу ему помочь. Я пока не знаю, зачем он здесь, но чувствую, что это более чем стоит моего времени.
— Просто моя мать единственная использовала современные технологии для рекламы, — говорю я. Немного забавно, что человек, знающий о моей матери, не смотрит на неё с восторженным обожанием. Не поймите неправильно, моя мама заслуживала каждого слова похвалы, которое получала, но приятно, когда люди понимают, что нужно куда больше, чем немного экстрасенсорного блеска, чтобы зайти так далеко, как зашла она. — Она хотела показать людям, что среди нас есть те, кто наделён самыми разными видами зрения, и что не все мы мошенники, наживающиеся на людях.
— Это… достойно восхищения.
— Она была очень достойной женщиной, — я смягчаю тон, когда кирпичи передо мной начинают слегка дрожать и крошиться. — Мир может казаться меньше и куда менее волшебным местом, чем в те времена, когда по нему ходили наши бабушки и дедушки, особенно ваши. Но правда в том, что магия всегда рядом, просто нам часто нужна помощь, чтобы снова с ней соединиться.
— И это вы сделаете?
— Попытаюсь. Если не смогу, денег не возьму, — может, я и скрываю, что я эмпат, а не экстрасенс, но это не значит, что я не собираюсь выложиться по полной, чтобы в итоге приносить своим клиентам пользу и не позорить репутацию матери.
— Не думаю, что мне нужно воссоединение с магией.
Я не позволяю ему выбить меня из колеи. У меня возникает отчётливое впечатление, что этот парень не пытается спорить, он просто дотошен.
— Тогда что вам нужно?
— Мне нужно знать, пытается ли тот, кто убил моего отца и брата, убить остальных членов моей семьи. И, если судьбы особенно благосклонны, может, даже узнать, кто, чёрт возьми, убил нашего альфу и наследника альфы.
О.
Эм.
Вот это выбивает меня из колеи.
— Думаю, ваши проблемы могут быть немного выше моей компетенции, — выпаливаю я, до глубины души охваченная ужасом. Конечно, разбираться с изменами и тем, были ли у умерших близких последние сожаления, — это одно, но действующее дело об убийстве? Это уже совсем другая стратосфера.
— Я доверяю вашему суждению, — говорит он, поднимаясь со своего места. — Я читал, что Офелия часто помогала с такими делами, и пойму, если это выходит за пределы ваших возможностей.
За пределы моих способностей! Да с чего он вообще взял?
Я сама даже не знаю пределов своих способностей!
Хотя существовали какие-то общие правила и закономерности, которым они обычно следовали, попытки свести мои способности к точной науке были уроком разочарования, который мне не нужен. Иногда диапазон того, что я могла видеть, становился невозможно широким, превращая мир в такую плотную смесь цветов и ощущений, что у меня начиналась мигрень. Иногда, особенно с особо нейроотличными людьми, я могла неверно истолковать что-то или ошибиться. Иногда я могла в мгновение ока увидеть насквозь даже самого закрытого человека, а иногда требовалось немного прощупать почву.
Но ты же знаешь, что на самом деле он спрашивает не это!
То есть… для моих способностей эмпата это выходит за рамки, но ОН-то этого не знает.
— Я не это имела в виду, — быстро говорю я, хотя часть моего разума напоминает, что именно это я и имела в виду. — Просто двойное убийство — очень серьёзное дело, и этим должна заниматься полиция. Не только экстрасенс.
— Полиция занимается. Более того, им я позвонил первым, когда всё это обнаружилось.
Хм, что-то в том, как он это говорит, заставляет мой мозг чесаться, и у меня складывается довольно сильное впечатление, что именно он обнаружил случившееся.
Как ужасно.
— Понимаю, — медленно говорю я, и это действительно немного успокаивает мою совесть. Если полиция уже вовлечена, я не буду мешать настоящему расследованию. Но, может, я смогу помочь этому мужчине получить ответы? Я не знаю, какими были его отношения с семьёй, но мирная смерть моей матери и так была достаточно травматичной. Не могу представить, каково было бы наткнуться на неё…
Нет, я не буду об этом думать. Иногда моему разуму слишком легко вообразить какую-нибудь ситуацию, а по некоторым тропам просто не стоит идти.
— Если этим занимаются профессионалы, я не против протянуть руку помощи и дать вам ясность. Лишняя пара глаз никогда не повредит.
И если задуматься (ха, когда это я успеваю задуматься?) имя «Haus de Donmoue», связанное с двойным убийством альфы, судя по всему, весьма обеспеченной волчьей стаи, было именно тем, что могло снова привести людей к моей двери.
— Нет, полагаю, не повредит. И, полагаю, мне стоит быть откровенным: полиция…
— Не считает, что кто-то пытается убить остальных членов вашей семьи, и думает, что вы параноите?
Его глаза расширяются, и я чувствую укол удовлетворения.
— Как вы…
Затем понимание оседает на его красивых чертах.
— Демонстрация ваших способностей?
— Смотря как вы это восприняли: как демонстрацию или как поддразнивание?
Может, я откровенно брежу, но клянусь, я вижу, как уголок его рта приподнимается. Несколько кирпичей наверху стены вокруг него слегка дрожат, окрашиваясь заинтересованным розовым.
— Если бы да, это могло бы быть непрофессионально.
— Да, — соглашаюсь я. — Было бы, правда?
Хотя его тон дружелюбен, а лицо совершенно спокойно, я воспринимаю это как его вежливый способ сказать мне двигаться дальше. Справедливо. Наверное, я и так веду себя безумно грубо. Мы говорим об очень серьёзном деле, а не все справляются с горем и негативными эмоциями при помощи юмора.
— Ваш отец и брат были лидерами вашей волчьей стаи? — продолжаю я, возвращаясь к теме.
— Да. Ваши экстрасенсорные силы не подсказали вам, что я волк-перевёртыш?
— Они работают не так.
Он приподнимает густую бровь, и, хотя ситуация довольно мрачная, врать не стану — мне нравится эта перепалка. Конечно, возможно, она нравилась бы мне чуть больше, будь причина его визита более банальной, но я должна отдать парню должное за то, как он держится.
Это объясняет эти кирпичные стены. А у меня есть кирпичные стены?
Странно, наверное, что собственных эмоций я никогда не вижу? Может, я была бы слишком могущественной.
Точно не нуждалась бы в таком количестве терапии.
…я не забыла записаться на следующий сеанс терапии?
— Тогда как они работают?
Я протягиваю к нему руки, и между нами пробегает электрический треск. Но вместо того чтобы быть пугающим или страшным, это чертовски интригует.
— Позвольте показать.
Он опускает глаза на мои ладони, и его взгляд задерживается на них с почти физической тяжестью. Но я совсем не ожидаю, что кирпичная стена перед ним вдруг поднимется ещё примерно на шесть слоёв, словно его эмоциональный каменщик принял дозу чего-то очень действенного.
Но прежде чем это успевает стать неловким, он кладёт ладони на мои. На долю секунды меня отвлекает то, какие они широкие и тёплые, но мне удаётся не позволить мыслям уйти в сторону. Вообще-то для меня это настоящее достижение.
— Закройте глаза, глубоко вдохните через нос, потом выдохните через рот.
— И всё?
— Пока всё.
Когда его глаза закрываются, я обхватываю большими пальцами боковые стороны его ладоней, сжимая хватку ровно настолько, чтобы наши ладони полностью соприкоснулись.
И наконец я внутри.
Стена, которую он так тщательно выстроил, осознанно или нет, уходит в небеса кирпичик за кирпичиком, будто время обращается вспять. И пока они улетают в эти самые небеса, я вижу кружащуюся внутри него миазму.
Если я думала, что клиентка, которой изменял муж, была чем-то сложным, этот парень оставляет её далеко позади. Он — шторм пятой категории, и новые эмоции появляются почти сразу после того, как мой разум успевает обработать предыдущие.
Я вижу ужас. Он мечется по краям моего зрения, как те пятнышки в глазах, за которыми я пытаюсь уследить в яркий день, но они всегда остаются чуть вне фокуса. Будто он хочет, чтобы его заметили, — и всё равно не даётся в руки. Ниже, словно щупальца, тянущиеся вверх и отчаянно пытающиеся схватить всё, до чего смогут дотянуться, — злобный, болезненный фиолетово-коричневый цвет, напоминающий мне гниль. Когда его тянущаяся хватка соединяется с другой эмоцией, она оставляет прогнившие пятна везде, где касается, как болезнь, пытающаяся распространиться как можно дальше и быстрее. Тошнотворно.
— Вот так. Продолжайте дышать для меня. Вдох, потом выдох. Вдох и выдох.
Есть потрескивающий багрянец гнева, но не яркий и горячий, как обычно бывает у людей, не пылающий и не искрящий. Скорее тлеющий. Будто его едва сдерживают, и он только ждёт возможности взорваться. Да, кирпичная стена с каждой секундой обретает всё больше смысла. Мужчина передо мной не просто пытается не подпустить других людей. Он ещё и отчаянно пытается удержать что-то внутри.
— Когда почувствуете, что способны, и когда будете готовы, загляните внутрь себя и сосредоточьтесь на том, что на самом деле хотите узнать. Откройтесь судьбам, и они откроются вам.
Сдерживать всё это внутри не может быть приятно. Вообще-то я до глубины души знаю, что не может. В детстве я много времени пыталась вести себя как все, пыталась быть нормальной. И только когда мать обняла меня и объяснила, что если мой разум работает немного иначе, это не делает меня хуже. Это не значит, что со мной что-то не так. С тех пор я научилась любить многие свои странности, принимать их, а не бороться с ними, но путь был непростым. Особенно потому, что бо̀льшая его часть пришлась на период полового созревания, который, как всем известно, является очень мирным и совершенно рациональным временем в жизни людей. Ха!
— Вот так. Я начинаю видеть…
— Видеть что? — спрашивает он, приоткрывая глаза. Я одариваю его Тем Самым Взглядом™, и он быстро закрывает их снова, позволяя мне закончить разбираться в маниакальных мазках цвета, мечущихся туда-сюда.
Глубокая синяя вина льётся дождём, как унылая, холодная морось в хмурый, зябкий день. Электрически-жёлтая тревога хаотично плывёт сквозь неё, словно пузырьки с радужными кольцами потрескивающей энергии внутри. Страх. Страх стоит толстыми стенами сверху и снизу моего зрения, будто они пытаются с грохотом сомкнуться, дрожа и содрогаясь от усилия, и только один-единственный столп в его центре не даёт им это сделать.
И что это за столп?
Вот это вопрос. Потому что он состоит не из чего-то одного. Да, бо̀льшая его часть — из того же кирпича, из которого сложена его стена, того самого кирпича, сквозь который я не могла пробиться без физического контакта, но не весь.
Потому что в растворе между этими метафорическими каменными кусками я вижу любовь. Вижу привязанность. Вижу желание защищать. Честно говоря, судя по тому, как этот мужчина держится, я никогда бы не догадалась, что внутри него такая невероятно красивая глубина заботы, сострадания и нежности. Это одна из причин, почему мне нравится быть эмпатом.
Но всё же… эмоции не рассказывают историю целиком. Поэтому я отстраняю зрение от ядовитой мешанины всего, что он чувствует, и как следует всматриваюсь в него самого.
— Посмотрим, реален ли ваш страх за семью, — начинаю я, и он напрягается в моей хватке. — Судьбы пока не сказали ни того ни другого, кроме того, что вы пришли сюда с чистым сердцем и искренними намерениями.
— Разумеется, — говорит он, хотя на этот раз глаза не открывает. — Зачем мне приходить сюда с ложными?
— Вы бы удивились, в чём только люди себя не обманывают и в чём отказываются себе признаваться. Или даже тому, сколько людей откровенно двуличны и садятся в моё кресло со скрытыми мотивами.
— Кажется, довольно плохая ставка — пытаться лгать экстрасенсу.
— Да, — отвечаю я. — Но люди ужасно любят играть в азартные игры.
Пока мы перебрасываемся репликами, я позволяю разуму дрейфовать и замечать все те безумные вещи, которые он обычно замечает, когда я наконец позволяю ему делать то, что он хочет.
Одежда исключительно хорошая.
Вся дизайнерская, но не показная, значит, старые деньги.
В нём не было ни капли презрения, когда он вошёл сюда, в место едва ли выше верхнего среднего класса, да ещё и довольно скромное. Скромный? Или слишком переполнен другими эмоциями?
Обувь чистая.
Волосы безупречны.
Тёмных кругов под глазами нет.
Но он перевёртыш, так что они могут обходиться малым количеством сна и восстанавливаться после плохой ночи с помощью хорошей еды. По крайней мере, я так читала.
Ногти аккуратные, ухоженные, руками он не работает. Хотя есть едва заметный налёт табачной смолы, значит, он курил после последнего превращения. Я почти уверена: если он примет животную форму, а потом вернётся в человеческую, его ногти будут как новенькие.
Одеколон тоже нанесён недавно, чтобы скрыть любой оставшийся запах.
Он стыдится этой привычки. От чего-то когда-то отказался?
Вероятно, снова взялся за неё из-за стресса.
Понятно.
Если он грызёт ногти, волчье исцеление тоже с этим справится, не учитываем.
Он не альфа и не наследник альфы, но наследник — его брат. Старший?
Скорее всего.
Одет строго по-деловому, не в расслабленном офисном стиле.
Постоянно пытается что-то доказать. Отсюда стыд?
Сказал, что боится, будто кто-то убивает остальных членов его семьи. Значит, братьев и сестёр?
Или дальних родственников? У волков обычно большие семьи, верно?
Скорее всё-таки братьев и сестёр.
Он может быть младшим? Вряд ли, не похоже по вайбу.
Не старший, не младший.
Страх, злость, вина, стыд, горе, привязанность.
Собранный снаружи, разваливающийся изнутри.
А ещё богат до неприличия. Привык решать большинство проблем деньгами. У него есть связи, но он не доверяет ни одной из них настолько, чтобы попросить о помощи.
Могущественный, чувствующий себя бессильным.
И он ничего не сказал о том, чтобы стать альфой. Значит, скорее всего, он и не второй по старшинству. Он здесь не ради выгоды.
Он здесь ради справедливости.
И чтобы защитить то, что у него осталось.
Я понимаю этого парня.
И если я решу это для него, всё может измениться.
— Судьбы затуманены, — тяну я, стараясь не облизнуть губы. К слову об азартных играх, я собираюсь сделать большой скачок. Но он мне необходим, если я хочу хоть как-то продвинуть наследие матери. — Вокруг кружится столько боли и смятения, что трудно что-либо считать. Я… — вот он, большой замах. Момент, от которого всё зависит, когда я действительно собираюсь с головой нырнуть в обман.
Но я ведь делаю это, чтобы помочь кому-то, верно? Или чтобы помочь себе?
— Мне нужно, чтобы всё стало яснее, мне нужно… мне нужно…
— Что вам нужно? — спрашивает мой клиент, открывая глаза и наклоняясь вперёд. Но на этот раз я не одариваю его своим фирменным взглядом, чтобы заставить снова их закрыть. Вместо этого я встречаюсь с ним глазами и говорю настолько ровно, насколько могу:
— Мне нужно увидеть место преступления.