Глава 2

Джули Лиса Ходжес никогда не была нытиком. Вот буквально ни одного дня своей жизни не была. Впрочем, моей тоже. Если только в период младенчества, но то время я помню плохо.

Мне было девять, когда после гибели отца при аварии на нефтяной платформе его родственники увезли меня в Хьюстон. Там я и прожила следующий год, «чтобы не видеть, как мама изводит себя от горя», и пропустила рождение сестры.

Не знаю, чьё это было решение — мамино или же папиной родни — но, так уж вышло, что от горя мы себя изводили поодиночке. Мне не хватало мамы, а маме, судя по её голосу в телефонной трубке, не хватало меня.

Позже я узнала, что меня забрали из дома не ради светлой маминой скорби, а чтобы облегчить горе бабушки Ходжес, потерявшей в трагедии в Мексиканском заливе любимого сына.

Спустя много лет я поняла, что обе эти причины — чистой воды враньё.

Во-первых, папа не был любимым сыном. Он был четвёртым из пятерых детей клана Ходжесов и считался паршивой овцой, потому что предпочёл замызганные полы буровой платформы офисному креслу «Ходжес Тауэр» в центре Хьюстона.

Это здание построил папин дед. А компанию, «Ходжес Петролеум», основал дед его деда. И я вовсе не дистанцируюсь, думая о них, как о предках исключительно отца, потому что к моей семье эти люди имеют весьма посредственное отношение. После года, прожитого в районе Ривер Оакс, стало понятно, почему папа променял здешний шикарный особняк на наш небольшой дом в Бейтауне.

Именно поэтому — и это во-вторых, — родственники отца считали его брак ошибкой, и до самой маминой смерти винили её в его гибели.

Мама была ни при чём. Отец сам выбрал свою судьбу, решив начать изучение нефтяного дела с низов. Получив диплом Техасского Университета, он нанялся на буровую платформу — одну из сотен, вцепившихся в дно Мексиканского залива. Через три недели закончилась его смена, он вернулся на берег и в первый же вечер в одном из баров Галвестона познакомился с моей мамой.

Пэт Менард была родом из Бомонта, что на границе с Луизианой. Её креольское происхождение выдавали только тёмно-карие глаза, а в остальном это была типичная техасская блондинка — улыбчивая, длинноногая и очень недалёкая. Так мама говорила о себе сама, но явно лукавила: характером, темпераментом и мозгами Патрисия Менард пошла явно не в мать.

Родив трёх дочерей от разных мужчин, моя бабка так ни разу и не вышла замуж и всю жизнь крутила романы. По словам мамы, даже на смертном одре Бижу Менард ни на мгновение не переставала флиртовать с пришедшим исповедовать её священником.

О своём отце мама имела весьма далёкое представление. Говорила, что он с севера, но откуда точно, не знает. Раз в год, как раз на её день рождения, на счете Бижу оказывалась крупная сумма, но после того, как маме исполнилось четырнадцать, эта традиция прекратилась. Вероятно, тем самым кое-кто давал понять, что посчитал свой отцовский долг выполненным.

Мама, как и две сестры до неё, довольно рано ушла из дома, но, «огребя свободой» — что значит это выражение, она никогда не рассказывала, — вернулась домой, окончила школу и, к удивлению многих — в первую очередь, Бижу, — поступила в общественный колледж Бомонта. К моменту знакомства с Заком Ходжесом она училась на последнем курсе, и в Галвестоне проводила с подругами пасхальные каникулы.

Это был бурный роман, из тех, что бывают только в молодости, когда в любовь с первого взгляда не только веришь, но и не представляешь, как может быть иначе. На следующий день после знакомства папа сделал маме предложение. Ещё через два они уехали в Мексику, где и поженились. Через месяц отец снова ушёл в море, а через восемь родилась я.

Поколесив по штату, четыре года спустя родители поселились в Бейтауне, пригороде Большого Хьюстона, известном самым длинным вантовым мостом в Техасе. И пусть расстояние до центра седьмого по населению города в Соединённых Штатах составляло всего двадцать семь миль, о наличии хьюстонской родни я узнала только после папиной смерти.

По словам мамы, всему виной оказалось недоразумение, случившееся на торжественном обеде, посвященном восьмидесятипятилетию папиного деда. Недоразумением мама называла абсолютнейший шок, в который было повергнуто всё семейство, когда Закари Ходжес вошёл в дом под руку с глубоко беременной блондинкой и представил её как свою жену.

В моём воображении уши закладывало от безмолвия, которым встретила отца его родня. Полный презрения взгляд, поджатые губы и раздувающиеся узкие ноздри Эмилии Ходжес — как много раз видела я это выражение лица у бабушки Ходжес.

Впрочем, мне ни разу в голову не пришло назвать мать отца бабушкой. Мэм — так было принято обращаться к женщине, однажды высокомерно выставившей из дома мою мать. Отец ушёл следом, чем навсегда оскорбил её чувства. И только после смерти сына Эмилия Ходжес попыталась отомстить, бессердечно забрав меня из родного дома. Но я была слишком похожа на свою вторую бабку, свободолюбивую Бижу Менард, чтобы надолго задержаться в Ривер Оакс.

Я была «дерзка и несносна», а всё от того, что имела смелость смотреть прямо и заговаривать первой. Приличные девочки-южанки так себя не вели. Как именно они себя вели, мне узнать так и не довелось — весь год я провела на домашнем образовании.

Прежде чем окончательно сдаться и вернуть меня матери, Мэм изо всех сил пыталась вылепить из меня своё подобие. Да, из четырёх сыновей Ходжесов только у одного Закари родилась дочь, и Эмилия Ходжес мнила меня своей заменой. Или же его, кто знает.

Я почти не общалась с другими родственниками — дядями, их жёнами и детьми. Словно чумную, меня держали в дальнем крыле, позволяя выходить только к ужину, где после второй перемены блюд гувернантка уводила меня из-за стола. На воскресных обедах я задерживалась чуть дольше, ловя на себе заинтересованные взгляды тех, кто был посмелее. Кое-кто из женщин даже отваживался со мной заговаривать, спрашивая о какой-либо ерунде в виде погоды или же отмечая чудесный цвет моего платья.

Платья. Бррр… На Ривер Оакс я всегда ходила в платьях. Даже юбки и блузки не допускались, не говоря уже о привычных джинсах. Я до сих пор не люблю платья, если честно, хотя, вынуждена признать их практичность.

Многочисленные кузены меня полностью игнорировали. И это было здорово, потому что, если в случае взрослых срабатывал инстинкт самосохранения, то, задень меня кто-либо из сверстников, взрыва было бы не избежать.

Трудно, будучи когда-то пупом земли, оказаться на четвёртых ролях. Ведь для родителей я была центром мира. Нет, мир не вертелся вокруг меня, наоборот — мама и папа с радостью впустили меня в свой. В то время, когда папа приезжал домой, мы много времени проводил вместе. Много путешествовали, много смеялись, много разговаривали. И когда он уезжал, мама делала всё возможное, чтобы я как можно спокойнее пережила разлуку.

Мы жили активной жизнью — той, где много друзей, где есть субботнее барбекю и возможность не ходить в школу, потому что в город приехал новый цирк. И вот, воспитанную в свободе, меня попытались загнать в рамки. Не удивительно, что я активно этому воспротивилась.

В первый раз меня поймали на автобусной станции, когда я изучала расписание. Во второй — когда покупала билет на пригородную электричку до Бейтауна. Как все дети, я прекрасно умела пользоваться Гуглом. Удалось же Ионе из «Неспящих в Сиэтле» добраться до Нью-Йорка без него — так чем я хуже!

В третий раз я позвонила в службу девять один-один и заявила о похищении.

После того, как от трёхэтажного особняка уехал патруль, со мной провели тот самый разговор о «горе бабушки Ходжес». Говорила гувернантка — перепуганная, пошедшая красными пятнами длинноносая женщина. В принципе, она была неплоха, я здорово подтянула с ней свой французский, на котором до этого говорила только в доме бабушки Бижу. Она нашла правильные слова, и я успокоилась. Даже стала привыкать к этой ограниченной жизни. Ничего хорошего в ней не было: оказаться наедине с собой в десять — то ещё удовольствие.

А через три месяца меня отвезли маме. Вот так же просто, как забрали от неё: Мэм Ходжес со мной наигралась.

Именно тогда я узнала, что у меня появилась сестра.

— Познакомься, Джесси. Это Джули.

Мама называла её последним папиным подарком. Он сделал её беременной перед тем, как погибнуть в том страшном пожаре. Может, именно это и облегчило её горе.

Скорее всего, в отношении к Джули на меня повлияла смерть отца. Я не пыталась заменить сестре его, но, увидев лишь раз, в одночасье почувствовала ответственность за это маленькое тельце, одетое в белый комбинезон с розовыми вишенками. Мои, между прочим.

Никакой ревности не было. Наоборот, я боролась с мамой за внимание Джули. Меня не надо было просить посидеть с сестрёнкой, и мама, видя моё отношение, всегда без опаски оставляла меня с малышкой.

Спустя полгода после моего возвращения, к нам пришли из социальной службы с проверкой. Двух женщин в тёмных костюмах интересовало, в каких условиях живём мы с Джули. На нашу беду, в тот день мама работала, и я встретила гостей с сестрёнкой на руках.

В дверь позвонили, когда я как раз собиралась поменять ей подгузник. Представляю, что подумали проверяющие, когда я открыла дверь. Апрель в тот год был довольно жарким, на мне были старые шорты, короткая заляпанная кабачковым пюре майка. Вдобавок, я была босая, а на руках у меня орал обкакавшийся ребёнок. Джули Лиса Ходжес в плане личной гигиены была довольно категорична, из-за чего едва не осталась без матери.

Нас замучили проверками. Я часто сидела в мерзких кабинетах, где такие же женщины с цепким злым взглядом и дисгармонирующей с ним улыбкой выпытывали, не обижает ли нас с Джули мама.

Ей тоже досталось. Слава богу, что в своё время папа настоял, и мама после моего рождения всё-таки закончила колледж, поэтому у неё была хорошая работа. Старший администратор лучшего отеля города — маму любили и уважали. У нас был хороший доход, плюс отцовская страховка, которую мама отложила на наше с сестрой образование. Но какому работодателю понравится, что государственные службы то и дело трясут его сотрудника. Над мамой нависла угроза увольнения, и это было не самым страшным. Нас с Джули волне реально могли у неё забрать. Недолго думая, мама уволилась с работы, собрала нас с сестрёнкой, закрыла дом и уехала в Бомонт.

Нас нашли и в Бомонте. Но Бомонт был городом Бижу Менард, которая подняла шум, как только полицейская машина впервые притормозила у её дома. Бабушка дошла до самого городского совета, двое из семи членов которого были сыновьями её бывших любовников. Нас оставили в покое. Все прекрасно знали, кто именно стоял за этими событиями, поэтому понимали, что это ненадолго: потерпев фиаско со мной, Мэм Ходжес явно нацелилась на мою сестру.

Возможно, именно это и сподвигло бабушку Бижу впервые в жизни наплевать на собственную гордость и написать человеку, который считался отцом моей матери. Он действительно был с севера, а точнее, из Бостона, и из-за этого третий раз за два года наша жизнь круто изменилась.