Глава 30

Двадцать лет прошло, а в ней ничего не изменилось. Та же гордая посадка головы, тот же взгляд из-под низких век. Даже причёске Эмилия Ходжес осталась верна: это всё ещё было элегантное каре, уложенное крупными волнами. Вот только сейчас совсем белое — единственное отличие от прежнего облика.

Ожерелье тоже было на месте. Сегодня вечером это крупный жемчуг серо-стального цвета. Мэм всегда любила крупные украшения. Любовь к значимому, похоже, у неё в крови.

— Можешь быть свободной, Сара, — обратилась она к сопровождавшей меня женщине, и та мышкой метнулась обратно за дверь.

Я осталась стоять у входа, предоставляя Мэм возможность меня рассмотреть.

Колючий оценивающий взгляд скользил по моей фигуре, отмечая и взбитые локоны, и катастрофически неприличный покрой платья, и его длину, точнее, её полное отсутствие. На лице по-старушечьи прозрачные голубые глаза не задержались ни на мгновение, отчего я ещё больше почувствовала себя обтянутым кожей мешком с костями. Так бакалейщик смотрит на мясную тушу, приноравливая её под свой ассортимент. Вырезка, печенка, суповой набор, мозги.

Впрочем, последние, судя то тому, что я услышала в следующие несколько минут, в расчет не брались.

— Сестра твоей матери вроде из хорошей семьи, однако вкус тебе так и не привила.

Никакой старческой скрипучести в голосе. Чёткая артикуляция, лишённая даже привычной техасской протяжности в гласных звуках. Состарившаяся Кэти-Скарлетт двадцатого века, вышедшая замуж за своего Эшли.

Я вызывающе подняла подбородок, но ничего на это замечание не ответила. Дождусь полного сцеживания яда.

— Манеры тоже оставляют желать лучшего, но раз смогла добиться таких высот в обучении, крест на тебе ставить рано.

Вроде как комплимент сделала, а всё равно с издёвкой.

— Времени у меня мало, необходимо выйти к гостям, так что начну с главного. — «Да-да, я затем и пришла. Не разочаруй меня, Мэм!» — За столом обрати внимание на человека справа. Это Тревор Роузмэн. Имя идиотское, да и сам он умом не блещет, но такая, как ты, ему в самый раз. Все замечания оставь при себе и рот открывай только для еды. Тебя обучили правилу поведения за столом?

— Не знаю, о чём вы. Бананы в Бостоне едят прямо с веток.

Мэм прищурилась.

— Дерзости не занимать. Это у вас фамильное.

— У нас, мэм, — поправила я — Фамилия-то у нас общая, и ваше наставление не что иное, как возмутительная дерзость. Причём самого низкого сорта.

Мы были одни в комнате. Возможно, нас и слушали посторонние уши, но после сказанного я не собиралась продолжать игру с акцентом. Что-то такое я себе и представляла: Джули интересовала Мэм исключительно в качестве расходного материала, но не думала, что интерес будет выражен настолько категорично.

— Свои решения я обсуждать не собираюсь. Тем более, с тобой. Если хочешь чего-то в жизни достичь, будешь любезна с этим человеком и постараешься его очаровать.

— И зачем мне это? Хотя, стоп, вы объяснили: для достижения чего-то в жизни. — На слове «чего-то» я изобразила в воздухе кавычки. — Гораздо интереснее, зачем это вам.

— Это тебя не касается.

— Нет уж! Раз милая бабушка решила подложить меня под мужика, очень хочется знать причину.

— Да что ты себе позволяешь?!

От возмущения тонкие черты Мэм заострились: глаза расширились, губы вытянулись в жёсткую линию, крылья носа затрепетали, делая её похожей на раздувающую капюшон кобру.

Побелев, она ухватилась тонкими, унизанными кольцами пальцами за край стола.

— Кто дал тебе право разговаривать со мной в таком тоне? — прошипела пожилая женщина, ещё больше становясь похоже на змею.

— Вероятнее всего, вы сами, когда вывалили на меня всю дурно пахнущую кучу нерастраченной за двадцать лет любви.

Мэм откинулась на спинку кресла и поражённо уставилась на меня немигающим взглядом.

Решив, что в позе нерадивого ученика на директорском ковре я провела достаточно времени, я двинула на середину комнаты и удобно устроилась на низком диване как раз напротив её стола. Расстояние между нами сократилось до пятнадцати футов, и я всё ещё оставалась неузнанной.

Закинув ногу за ногу, а руки на низкую спинку, я приготовилась к одной из важных бесед в своей жизни.

Гостям придётся подождать.

— Итак, я вас слушаю. Почему именно этого человека я должна очаровать?

Поза Мэм красноречиво доказывала, что к подобному обращению она не привыкла. Однако промелькнувшее во взгляде удивление я расценила как маленькую победу. Достойного противника у этой женщины сроду не было, и при других обстоятельствах я бы никогда им не стала.

— Значит, мозги у тебя всё же есть, хотя, повиду и не скажешь.

Я сардонически улыбнулась: похоже, Мэм явно не в восторге от сложившийся ситуации, вот и язвит по поводу и без.

— Я владею четвертью акций компании Роузмэнов, которые на протяжении последних тридцати лет они тщетно пытаются у меня выкупить. Твой дед позаботился об этом, почувствовав в них наших прямых конкурентов ещё на стадии становления. Полгода назад они начали подозрительное движение в сторону «Ходжес Петролеум», и нам пришлось принять кое-какие меры, которые с их стороны могли быть расценены как шаг навстречу сотрудничеству. Строительство терминала, над проектом которого работала твоя компания — одна из таких мер.

Значит, речь идёт всё о той же «Текнико ойл».

— Зачем вы впутали сюда «Вестерн Констракшен»? Чтобы я приехала в Техас?

— А ты бы приехала, если бы это было обычное приглашение?

— Вряд ли.

— В таком случае, моё решение было правильным. Тревор был на презентации, и именно там вы должны были познакомиться. Но ты всё испортила, когда там не появилась.

— И вы решили отомстить, отдав проект «Ленноксам».

— Если ты будешь сговорчива, я верну «Вестерн Констракшен» в игру. А заодно и твоего начальника, с которым, как я вижу, у вас сложились довольно тёплые отношения.

И это не укрылось от её пронырливых шпионов? Ну, в принципе, ничего удивительного.

— Правда, та, кем тебя заменили, тоже так думает.

Я нахмурилась:

— Вы о чём?

— Твой мистер Джордан играет на нескольких полях. Я бы на твоём месте не питала иллюзий на его счёт. Та женщина на презентации, его интерес к ней был слишком очевиден. Кстати, кто она?

— Да я это, бабушка.

Я даже не пыталась скрыть издёвку, когда произносила последнее слово.

Мэм опустила голову, посмотрев на меня исподлобья, и, кажется, впервые за время нашего разговора в её прозрачных глазах отразилось сомнение.

— Жарко тут у вас. Просто пекло! И платье это дурацкое. Больше никогда его не надену.

Помахав на лицо руками, я медленно стащила с головы парик, а следом и сеточку, надёжно фиксирующую под ним волосы.

Затем я встала с дивана и прошагала к столу Мэм, где до этого видела стоящую на краю коробку «Клинекса».

— Можно? — Я указала на коробку и, не дождавшись ответа, вытащила оттуда несколько салфеток.

Стерев с лица помаду и стянув с глаз накладные ресницы, я опустилась на ближайшее к Мэм кресло, и только после этого посмотрела в её лицо. Пожалуй, его потрясённое выражение станет одним из моих любимейших воспоминаний о своей второй бабушке.

— Ну, а теперь поговорим.

Мне не было её жалко. Никакого пиетета перед старостью, потому что сидящую передо мной старую женщину я не уважала.

В свои тридцать два я понимала, что недалеко ушла от себя двадцатилетней в плане самоощущения. Да, опыт и знания важны — дело в другом.

Помнится, меня очень бомбануло накануне тридцатилетия. Как, мне — и тридцать! Я же только что закончила университет, заключила свою первую сделку, сбегала на первое свидание, поцеловалась с парнем. А тут бах — и четвёртый десяток. И вроде как несолидно ходить на переговоры в кроссовках — мода носить их с платьем мне никогда не нравилась, и пучок мой всегдашний на голове теперь уже не подходит под деловой стиль. Я стала взрослее внешне, но внутри оставалась всё той же Джесси в растянутом свитере и разномастных носках перед телевизором. Бриджит Джонс в тридцать пообещала себе ежедневно менять трусы, и, кстати говоря, я понимаю насколько это ответственное заявление.

Мы все застываем в каком-то возрасте. Не физически, но эмоционально.

Когда я сказала об этом Кэри, она рассмеялась.

— Скажу тебе больше: в шестьдесят пять это ощущается ещё острее. Тело предаёт, а мозги всё те же. И я не считаю старческое слабоумие болезнью. Это отдых, и я знаю многих пожилых людей, которые специально его инсценируют, чтобы перестать тащить на себе груз ответственности за действия других.

Эмилия Ходжес этим не занималась. Да и не могла бы, по определению. Именно поэтому я разговаривала с ней на равных.

— Это же твоя территория, правильно? Твой кабинет, — я выразительно обвела глазами богато обставленную комнату. — Гостиная за той дверью наверняка используется только тобой. Вряд ли в доме есть ещё одна комната, где ты проводишь большую часть времени. Кроме спальни, конечно. Я права?

— Не понимаю, к чему эти вопросы.

— Ты окружила себя приятными воспоминаниями. Безделушками, картинами на стенах, фотографиями, скульптурами. — Я кивнула на нечто абстрактное, стоящее в правом углу её стола на деревянной подставке. — Все так делают. Я — не исключение. Мне приятно брать в руки эти предметы, заново переживать моменты, с ними связанные. Ты же понимаешь о чём я? Места, где бывала, людей, которых встречала, впечатления, которые пережила. Сына, которого воспитала, чтобы не принять его выбор и удалить всяческое напоминания о нём из своей карты памяти. Что же такого сделал мой отец, бабушка, что его нет ни на одной семейной фотографии?

Я вывалила всё одним махом. В конце, правда, едва не перешла на крик, но вовремя взяла себя в руки.

Как коршун, я смотрела за реакцией Мэм, и она была довольно странной.

Старая женщина не выглядела уязвлённой или обиженной. Даже поражённой она больше не выглядела. Передо мной сидел человек, переполненный такой лютой ненависти, что будь я послабее, точно обмочила бы свои кружевные стринги.

— Не смей называть меня бабушкой. Я тебе не бабушка. Как твой отец никогда не был мне сыном.

«Чего?..»